Бессознательные посылы матери и их влияние на психику ребёнка

Дочь такой матери вырастает отзывчивой, чувствующей людей и понимающей их нужды. Она всю свою жизнь обеспечивала нужды матери. Такая женщина будет верной и помогающей своему мужу, детям, родственникам, кошкам, собакам, нищим, больным и пр. Собственная жизнь всегда останется в тени. Нарастающее с годами разочарование может сделать эту женщину циничной и озлобленной. А если у неё есть дети, то она будет использовать их, не считаясь с ними. То есть, повторит путь своей матери. Такой тип материнства очень распространён. Эта женщина будет помогать всем вокруг, слыть душевнейшим человеком, но дома она постепенно будет становиться жёстким тираном и деспотом.

Соперница

Ох уж это «мы как сёстры»! Этот тип матери внешне очень привлекателен. Идут по улице две красивые женщины, одна помоложе, другая постарше. Одеты одинаково, но видно, что это мать и дочь, а они кокетливо говорят — мы же как сёстры! Кокетство в основном исходит от матери, на фоне девушки она кажется себе моложе и востребованнее. Такой женщине не скажешь в глаза, что это странно для взрослой женщины — таскать за собой свою дочку, кокетничать, «перетягивать на себя» внимание мужчин. Женщина в такой ситуации будет прекрасно выглядеть и «затмевать собой» свою юную и угловатую дочку, не даст ей расцвести, будет жёстко прессовать, чтоб не выглядеть старше своей дочери. Парадоксально, но такая мать может пытаться вырастить из своей дочери «принцессу», перегружая её танцами, секциями, кружками, истощая и терроризируя её. Ну а кем ещё должна быть дочь королевы, только принцессой. Жёсткая конкуренция с дочерью лишает дочь своей жизни, семьи, детей. Уйдут годы, и уже взрослая дочь обнаружит, что мама по-прежнему всё молодится, её «вечная молодость» всё не заканчивается. А вот её золотое время прошло, самой уже под 40. С таким типом матери у дочери два выхода. Первый — уйти на задний план, пропуская маму вперёд. Ребёнок всегда любит маму и всегда готов уступить. Либо дочь будет конкурировать с матерью, выпячивая и критикуя её недостатки, будет бороться за свою жизнь. И в том, и в другом случае будут потеряны годы, и собственная жизнь дочери не сложится. Если же по счастливому стечению обстоятельств женщина всё же родит, то существует большая вероятность, что у неё разовьётся зависть к собственной дочери. Бессознательно она будет считать, что от дочери не убудет — у неё молодость и красота есть, а я не успела, не реализовалась, не насладилась, возьму сколько мне надо! Чёрная зависть отравляет душу, и вновь будет отыгрываться сценарий конкуренции, цепляния за уходящей молодостью.

Лучший друг

«Подружки», «сёстры» могут общаться и иначе. Не конкуренция и зависть будут править этими отношениями, а инфантилизм и незрелость матери, неумение её брать ответственность и быть на самом деле матерью своему ребёнку.

Общение с ребёнком «на равных» приводит к тому, что ребёнок остаётся без матери. Без любящего взрослого человека рядом. Без матери, способной защитить и согреть. Мама-подружка будет нуждаться в совете и поддержке, будет стремиться переложить свои проблемы на дочь, захочет опереться на неё. Такая мать может быть капризной, требовательной, эмоциональной, полной страхов, ревнивой. Если она замужем, то может ревновать дочку к её отцу, может прятаться «за мужем» от реалий жизни, будет беспомощной и инфантильной. Дочка такой матери вероятнее всего будет взрослой и ответственной в любых отношениях, будет способна давать любовь и поддержку. Но ей кто даст эту любовь и поддержку? Внутри такой женщины с далёких детских времён останутся страх, обида, гнев, одиночество. Она будет чувствовать себя отвергнутой и недолюбленной. Такая женщина будет отдавать, вычерпывать свои силы, не замечая, что сама давно стоит на краю. Если она родит, то бессознательно повторит сценарий своей матери. Кто поддержит меня, если не мой ребёнок? Кто же ещё, конечно, моя дочка. Незаметно такая женщина превратит свою дочь в свою маму, папу, секретаря, врача, сиделку и пр.

Гиперопекающая мать

Такая мать всегда знает, что хочет её ребёнок и делает это, жертвуя собой. Всю свою жизнь она вкладывает в ребёнка, не давая ему подумать, захотеть, сделать что-то самостоятельно. Эта мать всегда будет рядом, как говорится, в горе и в радости. Она всё будет делать так, как считает нужным и важным. При этом она подразумевает, что это не она хочет, а её ребёнок, что она выполняет его желания. Она всё знает о дочери — как и с кем ей жить, что делать, чем заниматься, о чём думать. Вырваться на свободу нельзя, мама может просто умереть от горя, если её «бросят», «предадут». «Я всё отдала, а она, неблагодарная!» В такой ситуации для дочери существует два выхода и оба деструктивные. Первый вариант — сдаться и позволить маме хозяйничать в своей жизни. Второй — бороться за свою свободу, бежать из этого болота. Но в такой ситуации нужно быть готовой на то, что будут болезни и неприятности и в своей жизни, и у мамы. Разрыв такого симбиоза не пройдёт даром. Самостоятельно такая женщина жить не умеет. Даже если она сбежит от матери, есть большая вероятность что выйдет замуж за мужчину, который точно будет знать, что она хочет, не спрашивая её и делать это. А потом удивляться её «неблагодарности».

Контролирующая деспотичная мать

Это она решает, что делать её ребёнку. И выдаёт разрешение. Или не выдаёт, и нарушить её запрет нельзя. Если дочка осмелится поступить по-своему, в ход идут все возможные репрессивные меры. В доме у такой матери контроль, порядок и полная стерильность во всём. Если вдруг дочка решит выйти замуж или не дай Бог родить, ей ни в коем случае нельзя это сделать без разрешения мамы, она приучена так с детства и ослушаться нельзя.

Сама мысль о том, что можно что-то сделать самостоятельно, наполняет женщину тёмным ужасом. Без разрешения мамы нельзя ничего. Иногда, в моменты любви и сентиментальности мама смягчается, наполняя дочь надеждой, ожиданием любви и понимания, но это бывает крайне редко.

Какие варианты есть у дочери этого типа матери? Выбор небогатый. Можно ждать любви и понимания, и всё это время быть в полном подчинении. Под контролем мамы надёжно и безопасно как за каменной стеной. Не замечается, что уходят годы и десятилетия жизни. Мама отвечает за всё, собственная детская позиция не замечается.

Второй вариант — делать наоборот. Мама не разрешает гулять допоздна? А я буду! Мама не разрешает с мальчиками встречаться? А я буду! Этот вариант жизни мало отличается о предыдущего, в любом случае всё крутится вокруг обалдевшей от собственной власти мамы. Какой мужчина может быть рядом с такой женщиной? Такой же властный, жёсткий и контролирующий. Такому легче сдаться, потому что борьба будет жёстко караться. Муж будет иметь полную свободу, захотел — ушёл, захотел — пришёл. Захотел — погладил, захотел — ударил. Я знаю историю, когда женщина решила развестись со своим мужем-деспотом. Он в ответ наказал её тем, что продал свою долю в квартире кавказцам, они заселились в квартиру всей толпой и терроризировали бедную женщину и её детей. А что, знай своё место, кто ты такая, чтоб идти поперёк моей воли! Он наслаждался её страданиями, злорадствовал и предлагал вернуться к нему, тогда этот ужас закончится, «воспитательный урок» будет усвоен. Борьба с жёсткой контролирующей матерью будет продолжаться в душе женщины всю жизнь, напрягая её, наполняя контролем и страхом. Со своими детьми, не зная другого варианта развития событий, она будет делать то же самое.

Жертва обстоятельств

Эта мать ни в чём не виновата, так сложились обстоятельства! Она не замужем, не реализована в профессии. У неё нет друзей, здоровья, счастья, заработка, ничего. У такого типа матери виноваты все вокруг, но не она сама. Родители не обеспечили, я всю жизнь без жилья. Начальник нехороший человек, мне пришлось уволится. Муж плохой, изменил, я гордо ушла и прочее в том же духе. Так сложилась моя жизнь, дорогая дочка, я не смогла. Теперь ты живи, но не свою жизнь, а мою. Делай то, что я не смогла. Давай купим это платье, оно мне так нравилось, когда мне было столько лет, как тебе сейчас. Давай ты будешь встречаться с этим мужчиной, мне нравились такие мужчины. Давай ты родишь двоих детей, я не смогла в своё время, а ты сможешь. Я так хотела играть на фортепьяно, давай ты будешь учиться играть, и неважно, что тебе это не нравится. Что ждёт дочь такой матери? Она с раннего детства столько слышит о несчастьях матери, что готова на всё, чтоб сделать маму счастливой. Купить это платье, встречаться с этим мужчиной, научиться играть на фортепьяно и родить для мамы двоих детей. Мама счастлива, реализуются её мечты. То, что её дочь полностью лишена своего права на жизнь, её очень мало волнует. Она сама не сделала ничего, обстоятельства помешали. Но от дочери требует, чтобы она всё это сделала и упивается этим. В такой ситуации дети дочери — её дети, одежда дочери — её одежда. И знаете, не удивлюсь, если и муж дочери будет восприниматься как её муж... Если же вдруг дочка захочет построить свою собственную жизнь, то этим она умножит несчастья матери. В такой ситуации бессознательное чувство вины навсегда поселится в её душе, отравляя жизнь.

«Идеальная» мать

Такая мать никогда не давит, не контролирует, признаёт и принимает решения дочери. Но никогда не подскажет и не защитит. Хочешь в горах кататься на лыжах — катайся, это твоё решение. А то, что ты кататься не умеешь и это опасно не скажет, хотя внутри и понимает это. Природная «деликатность» граничит с полным безразличием. У дочери такой матери нет за спиной опоры, совсем нет никакой защиты и поддержки.

Дочь будет провоцировать её и подвергать себя опасности, проверяя — любит ли её мама или ей всё равно? А мама принимает это и не протестует, не защищает, отпускает в опасные поездки, не пресекает нехорошие связи.

Другое решение дочери — быть подальше от мамы. Всё равно нет с ней любви и защиты. Но холодно в мире без корней, любви и опоры. И мотает эту женщину по миру, по свету, по мужчинам, и нигде нет ей пристанища, надёжности и стабильности.

Нестабильная, непредсказуемая мать

Если женщина принадлежит к этому типу матери, то она похожа на флюгер. Она меняет своё настроение много раз в день. Куда подул ветер её непредсказуемых эмоций — такой она и становится. То она ласковая, то бьёт и ругает. Настроение её изменчиво, кризисы в голове и эмоциональные переживания сменяют друг друга. Взвинченность и накал страстей не стихают даже ночью. По большому счёту это её способ контроля над окружающими, способ всегда держать их «на коротком поводке», вовлекать в свои переживания. Дочери такой матери приходиться нелегко. Она не знает, как мама отреагирует на то или иное событие. Она не понимает, что хорошо, а что плохо. Ребёнок смотрит на мать и считывает её настроение, чтобы вписаться именно в него. На это уходит много сил, с годами нарастает истощение и тревожность.

У таких людей хорошо развита эмпатия, чувствование других людей, но абсолютно нет стабильности и надёжности в собственной жизни. Женщина, дочь нестабильной матери, способна погасить любой конфликт в семье или на работе, но это истощает её, приближает депрессию и усталость. Семейная жизнь превращается в поле боя, где мины на каждом шагу, и надо постоянно быть настороже. Или же, наоборот, потеря сил приводит к разбалансировке и нестабильности психики, то есть к повторению сценария матери.

Хочу поделиться своими наблюдениями относительно влияния родительского фантазирования на судьбу ребенка и физическое здоровье. Приходя в этот мир, ребенок не имеет выбора в том, как бы ему хотелось, чтобы к нему относились и не имеет выбора своей судьбы, которую строят для него родители, когда задумались о нем. На недавнем семинаре в Москве, который был организован РПО, французский психоаналитик Бернар Пено говорил, что диспозитив ожидания и предчувствия родителей определяет каким ребенок станет. Родительское предположение ребенка, как субъекта, и каким он будет, схоже с психоаналитическим действием, в котором мы предполагаем исход анализа с тем или иным пациентом. Мечтая и фантазируя о будущем ребенке, родители предвкушают те удовольствия, которые они получат от общения и прикосновения с ребенком и каково бывает их разочарование, когда они получают нечто другое, не имеющее ничего общего с их фантазией. Тогда они чувствуют себя обманутыми и направляют свое раздражение на объект обмана-ребенка, затем их настигает чувство вины за свои агрессивные импульсы по отношению к своему ребенку (вплоть до непреднамеренного убийства) и тогда, чтобы «загладить вину» и аннулировать агрессию, родитель (реактивное образование), обычно мама начинает гиперопекать ребенка, боясь, что с ним что-то случится. Другими словами, что я что-то с ним сделаю, чем и объясняются многочисленные несчастные случаи с маленькими детьми. Есть другая крайность, эйфоричное восприятие своего ребенка, когда родитель совершенно не воспринимает реальные обстоятельства, а живет только своей фантазией несмотря ни на что. В этом случае мама может совершенно не тестировать реальность и объяснять высокую температуру у болеющего ребенка тем, что ему жарко, она просто его очень тепло одела и т. д.

В первом случае нарциссичная мама тестирует реальность и не может получить от нее удовольствия. Это реальность ее ранит, она не может с ней справиться и направляет свою агрессию на ребенка, а потом и на себя в виде вины и аутоагрессии, замкнутый круг. Во втором случае, нарциссичная мама не тестирует реальность, ею движет только принцип удовольствия, в который она была погружена в своих фантазиях и никакие обстоятельства не могут ее разлучить с получением этого удовольствия. С ребенком разлучиться можно, с удовольствием нет. Крайний случай такого проявления — это реальная смерть ребенка, когда мама говорит «как он прекрасно уснул», это уже становится клиническим проявлением заболевания.

Другой вариант такого эйфоричного восприятия своего ребенка, это мамы недоношенных детей, которые находятся в реанимационном отделении с весом от 500 грамм и сроком рождения 23-25 недель. Они могут рассказывать о том, что «сын обязательно будет президентом, потому что папа президент», на вопрос «а если не будет?» было большое недоумение, которое не предполагало другого исхода судьбы малыша с весом 750 грамм и глубокой недоношенностью (пример из реальной беседы).

Маленькие дети, даже лежащие в кювезах моментально реагируют на мамино психическое пространство и женщины сами отслеживают взаимосвязь между своим настроением, «мечтанием» о ребенке и его показателями на мониторах и сообщением врачей о его состоянии. Находясь в отделении реанимации для недоношенных детей и ведя беседы с мамами, а также проводя консультационную и диагностическую работу в центре для детей с ограниченными возможностями здоровья и развития, удалось выяснить, что практически все мамы, в период беременности, в той или иной степени имели неудовлетворительные взаимоотношения со своими партнерами, домочадцами, или находились в состоянии страха и паники. По данным диагностики онтогенеза беременности, некоторые из мам имели тяжелый опыт собственного рождения и в настоящее время находятся во враждебных взаимоотношениях со своими матерями, но на уровне бытового общения сохраняют ложно-позитивные, любящие но скрыто фальшивые взаимоотношения. Женщина, имеющая ребенка с тяжелой инвалидностью, интеллектуальными нарушениями, рассказывала о взаимоотношениях с мамой, как очень теплые, мама всегда заботилась и любила ее. На вопрос о самом ярком воспоминании, она сказала, что мама идет впереди, а я смотрю на ее спину в пальто и стараюсь добежать до нее, но у меня не получается. Другой пример. Ребенок, мальчик с ДЦП сохранный интеллект. Это была попытка рождения третьего ребенка, первые двое ранний выкидыш, эту беременность лежала все время на сохранении, но несмотря на это, начались преждевременные роды на 25 неделе. Сама она воспитывалась в семье, где открыто проявлялась агрессия, ее мать унижала подавляла отца, это был единственный теплый человек в доме. Отца было опасно любить, и она любила его тайно, сейчас она любит открыто и ее мальчик навсегда с ней — ее слова.

Формируется внутрисемейная пуповина инвалидности, если в первом поколении это на уровне взаимоотношений (нарушенные инвалидные взаимоотношения), то уже следующее поколение на уровне нарушения тела и интеллекта. Предположение — в семьях с высоким интеллектом и завуалированной агрессией чаще всего страдает интеллект, а в семьях, где агрессия открытая и адресной направленности, страдает тело. Где начало этим процессам? С четвертого, пятого месяца беременности ребенок ощущает на себе агрессивные влечения матери, которые направлены на него, а также проявляет свои, которые могут возникнуть при взаимодействии с материнским организмом и формируются токсикозы беременности, которые наиболее опасны во второй половине.

Существуют механизмы дородовой памяти, и младенец ничего не забывает из того, что с ним происходит, помнит в телесной памяти в организмических процессах. Если он был непринимаемым, покинутым, лишенным материнского фантазирования о нем, то можно объяснить замирания, остановки в развитии, поздние выкидыши, развивается внутриутробный госпитализм. (Пример — ребенок, рожденный на 32 неделе с гидроцефалией мозга, на пятом месяце беременности замерло развитие тела при том, что голова продолжала развиваться, родителей об этом предупредили, из разговора ее первоначальные фантазии о ребенке сводились к тому, что это будет ласковый котенок, вторая половина беременности — скорее бы от этого избавиться)

Во внутриутробной жизни у ребенка формируется примитивные, телесные ощущения, у плода появляется примитивная схема образа тела, когда он трогает себя. Плод сосет палец, получая удовольствие, поэтому репрезентация пальца и ощущение пальца, как интегральная часть, формируется намного раньше, по сравнению с другими органами. Плод дотрагивается до своих половых органов и имеет о себе представление, как о мальчике или девочке, а когда рождается, имеет вербальное и эмоциональное обозначение своей половой принадлежности. «Родился мальчик, или родилась девочка». Это развитие влечений, начало психосексуального развития. Очень рано начинается формирование ядерного ощущения себя, кто я есть. Рождается телесное чувство себя.

Развитие — это непрерывный процесс с момента зачатия и в то же время прерывающийся. После рождения ребенок повторяет то, что с ним было в утробе. Внутреннее ощущение, это ощущения Я, которое идет по линиям развития, их описывала А. в профилях развития младенца, но не одна фаза развития не является определяющей с точки зрения конечного результата, но на протяжении всех этапов развития ребенок нуждается в сопровождении материнского объекта и выделении ребенка из себя, как субъекта.

Бернар Пено пишет об этом: «В крике младенца есть смысл для матери и значение крика предопределяет ее ответ и именно это будет воспринято ребенком и обладать значением и через несколько дней устанавливается субъективация смысла. Если ребенок-субъект в глазах матери, она находит то решение, которое будет правильным. Мать молчит, мыслит своего ребенка, позволяя возникнуть субъективности (отдельности). Отталкиваясь от чувств и значений, которыми наделяет их младенец, устанавливается сивмолизация значений и символ любви. Спустя несколько дней младенец, отталкиваясь от качества любви, интерпретирует и устанавливается матрица, которая ляжет в основу любого процесса субъективации которая дает переход от оральности к любови» Ребенок, который не может получить своего места в мамином психическом пространстве, в ее фантазийном мире, не имеет возможности обрести в будущем свое место. Младенец, вглядываясь в глаза матери и познавая ее глубину, как в зеркале видит себя и только так может познать свою глубину (во время кормления ребенок неотрывно смотрит на мать).

Следующим сложным этапом в диаде мать-дитя, это взаимодействие в семье, кода ребенок получает свое реальное место и «раздвигает» границы семейной структуры. Тогда он опять спасает ситуацию-фантазийный мир, в котором теперь уже должна находиться вся семья. Ребенок кричит, требует к себе колоссального количества внимания, заставляет перестроить весь привычный уклад жизни, вызывает неконтролируемую агрессию, и только фантазия о будущем с ним помогает всем членам семьи справиться со своим стрессом и дать малышу «место», что конечно не всегда получается на деле. Родители находятся в перманентном фантазировании о своем ребенке. Это помогает на протяжении всей жизни выдержать несовершенство себя, как родителя и несовершенство своего ребенка. Чтобы развиться, как личность и функционировать на невротическом уровне, ребенку достаточно определенной доли реальности в фантазиях родителей и тогда фантазия родителей и реальность ребенка начинают двигаться в одном направлении.

Намного тяжелей детям, которые так и не могут вырваться из родительских фантазий и продолжают функционировать на уровне монады. В силу своих профессиональных обязанностей я часто встречаю на приеме детей, которые никак себя не могут обозначить, говорят о себе в третьем лице, рисуют человека с заштрихованным или пустым лицом. Особенно меня впечатлил рисунок мальчика 11 лет. Он нарисовал рисунок человека, а на майке этого человека изображено лицо, которое выглядело как лицо в животе. Он ничего не мог рассказать о нарисованном человеке, а глядя на лицо на майке (в животе) поведал историю своих желаний. Это глубоко страдающие люди, которые разочарованы сами, но больше всего они боятся разочаровать окружающих, в первую очередь своих родителей. Чаще всего, это дети из «благополучных» семей с высокими притязаниями в социуме.

Из своих наблюдений могу сказать, что дети из «неблагополучных» семей, родители которых не имеют высоких фантазий о своем ребенке, имеют больше шансов сформировать свое психическое и физическое пространство. В этом случае, конечно, страдает качество структуры личности, потому что ранняя сепарация и недостаток положительного фантазирования и мечтаний о ребенке не позволяет сформироваться базовому доверию и чувству безопасности. Довольно часто такие дети страдают от фобических страхов, аддиктивного и девиантного поведения, но все же имеют образ Я, пусть и отрицательный.

Имея возможность проследить путь от начала формирования мечтаний о ребенке и до практического завершения построения структуры личности, могу сказать о важнейшей роли психоаналитически ориентированной профилактики отношений мать-дитя, ребенок-родители, а также психоаналитического понимания и работы с нарушенными детско-родительскими отношениями и поведением детей и подростков. Когда специалист ведет разговор понимая скрытые мотивы того или иного поведения, тем самым он, как бы создает «здоровое поле безусловного принятия и фантазирования о исходе терапии», попадая в которое ребенок уже чувствует изменения своего мировосприятия, поведения, а в будущем и судьбы. Дети наиболее благодарны, а при поддержке родителей интенсивно продвигаются вперед как пациенты. Они быстрее и без долгого сопротивления и сожаления расстаются с мучающими их симптомами, искренни в проявлении своих чувств и эмоций, что позволяет напрямую работать с психическим материалом. Профилактика должна начинаться на начальных этапах формирования родительства, это так же актуально в отделениях патологии, куда попадают женщины с нарушениями развития беременности или плода. Очень важно показать родителям важность фантазий мечтаний о своем ребенке и как родительская поддержка строит судьбу еще на этапе мысли о нем, а также формировании тела и психики. Ребенок должен накупаться в ванне слов и получить свой конверт безопасности, чтобы сформировать в будущем желание мечтать и фантазировать о своем ребенке, тогда это репродуктивно здоровое потомство, способное любить и быть любимым. Фундаментальный постулат гласит, что существует полный первоначальный союз между новорожденным и его матерью: действительно, ребенок полностью зависит от ее ухода. Его зависимость является полной, поскольку он не способен сам удовлетворять свои нужды. Но в то же время ребенок не чувствует никакой потребности, поскольку его мать, которая «без ума от него», не оставляет ему никакой возможности прочувствовать свои потребности: таким образом, его состояние растерянности совпадает с чувством всесилия, составляющим основу первичного нарциссизма.

Но мать не может долго целиком посвящать себя младенцу. Возвращаясь к мужу, она учреждает «цензуру любовницы» (М. Fain): она, таким образом, уже становится всего лишь «достаточно хорошей матерью». Но младенец способен восстановить своей нарциссизм: он реагирует приведением в действие своих аутоэротических зон, пользуясь оральной эрогенностью (например, он научается сосать палец). Так, благодаря запечатлевшемуся опыту удовлетворения своих потребностей, он может вновь пережить ранее полученное удовольствие. Другими словами, он способен галлюцинировать удовольствие, т. е. галлюцинировать объект, дающий ему удовольствие, так же как
спящий реактивирует младенческое желание, ставшее в его сне бессознательным. Таков фундаментальный постулат психоаналитической теории: речь идет о том, чтобы показать, как желание «опирается» на опыт удовлетворения потребностей, откуда и происходит афоризм, часто приписывавшийся 3. Фрейду: «Грудь (или ее ментальное представление) рождается от отсутствия груди (в своей реальности)». Желая подчеркнуть раннее появление фантазий у младенца, я писал в 1960 г: «(Материнский) объект наделяется значением, прежде чем он воспринимается как таковой».

о правде сказать, у матери на руках находятся другие дети: мы предлагаем их определять как варианты «представляемого ребенка», который, по нашему мнению, соответствует «воображаемому ребенку» и ребенку «фантазийному».

а) «Воображаемый ребенок» — это ребенок желания беременности.
В нашем постиндустриальном обществе это желание редко и приходит поздно, поскольку оно должно не препятствовать профессиональной карьере будущей матери. Причем будущий ребенок приводит молодую женщину к мечтам (предсознательным), о которых она может говорить.

• Ребенок, посвященный супругу, с которым произошло зачатие беременности, достигнет блестящего будущего, чтобы удовлетворить мать.
• В 75% случаев во Франции беременная мать желает узнать пол ребенка и благодаря эхографии узнает его. Но малейшее сомнение, выраженное тем, кто производит это обследование, пробуждает беспокойство будущей матери насчет возможности у ребенка врожденного уродства.
• Выбор имени ребенка наполнен смыслом, даже когда имя предписывается культурой.
• Все свидетельствует о том, что этот воображаемый ребенок отныне имеет судьбу, закрепленную «мандатом», к чему мы вернемся при разговоре о важности передачи между поколениями.

б) «Фантазийный ребенок»

• Это объект желания материнства и ребенка.
• Он является продуктом инфантильных и подавленных, а следовательно, бессознательных конфликтов матери.
• Эдипов конфликт свидетельствует об идентификациях матери с будущей бабушкой с материнской стороны; теперь ее поколение меняется: она станет всего лишь бабушкой, по отношению к которой будущая мать испытывает чувство долга. Этот долг состоит из чувства вины, которое может достаться матери дорого, если бабушка вторгается и хочет авторитарным образом злоупотребить своим опытом. Но в то же время будущая мать выполнила свое детское желание — дать, подобно собственной матери, детей своему отцу, который, таким образом, становится фантазийным отцом будущего ребенка; из этого следуют важные последствия для будущего ребенка, который часто становится объектом настоящего «отцовского переноса». Здесь идет речь о принципиально важном моменте в лечении функциональных нарушений младенца, против которого мать действует, например, чтобы отомстить недостаточно внимательному, по ее мнению, отцу. Также легко можно себе представить бедствие, которое представляет собой смерть этого названого отца во время беременности.

Интерактивное развитие

1. Прежде всего оно может быть определено в соответствии со своими разновидностями взаимодействия — специфическими и передаваемыми. Специфические взаимодействия: вспомним, что парадигма Мэри Эйнсворт показывает, что в возрасте одного года

• 50% детей имеют доверчивую привязанность,
• 27% недоверчивую привязанность,
• 13% амбивалентную привязанность.

Эта привязанность оценивается по различным реакциям ребенка на встречу с матерью после нескольких минут разлуки с ней в лаборатории, где посторонний человек пытается наладить контакт с ребенком. Передаваемые взаимодействия — по работам Мэри Мэйн14, которая подтверждает интуитивные догадки Боулби: последний действительно был убежден, что «внутренние механизмы» привязанности имеют генетическую и когнитивную природу.

2. По нашему представлению, интерактивное развитие может быть понято, только если мы также опишем другой тип детей, кроме тех, что упомянули выше: он составляется нарциссичес-ким сплетением, в котором сотрудничают два поколения — оба родителя и их ребенок. Младенец, которого Фрейд называл «его величество», действительно является объектом громадного нарциссического вложения, особенно со стороны матери, начинающей со второго триместра славить свою беременность. Но в противоположность тому, что заявлял Фрейд, ее любовь не лишена амбивалентности. Винникотт говорил по этому поводу о ее неизбежной ненависти к своему ребенку.

Повседневный опыт показывает, что она выражает ее, например, когда подтирает его и демонстрирует сильную брезгливость, перемежающуюся с оскорблениями; в то же время тон, в котором это произносится, приводит ребенка к «трансмодальной настройке», описанной Д. Штерном. «Цензура любовницы» также приводит к уменьшению значения ребенка в его собственных глазах, когда он узнает, что мать, объект его любви, испытывает любовь к другому объекту любви его отцу и мужу матери.

Тогда этому ребенку остается только одно (причем он уже научился так поступать во время разрыва союза, связанного с материнской заботой о нем) — пользоваться своими нарциссическими возможностями. Это новое придание значения самому себе, взятому как объект, наделяемый значением, составляет «селф», или «самость», что означает «способность постоянно чувствовать свое существование». По выражению Хайнца Коху-та, «селф» представляет себя как свой объект («селф-объект»). Так закладывается начало процесса субъективации, в результате которого каждый из нас научается говорить «я сам».

Вышеупомянутая гамма интеракций матери и ребенка не может не обогатить сценарии, как мы уже это увидели. Они состоят из банальных случаев, которые под действием памяти, т. е. благодаря аффектам, отметившим эти события, примут значение «ретросказанных» событий и накопятся в форме мнестических следов. Это основы «протоповествовательных оболочек», которые в работе процедурной и семантической памяти свидетельсувуют о том, что младенец был услышан своей матерью и что он тоже услышал ее песню любви... или ее крик ненависти. Таким образом, Д. Штерн, без сомнения, расширил нашу концепцию фантазийных интеракций.

3. Младенец, способный узнавать мать и функции, выполняемые ею при нем, будет способен приписывать ей определенные намерения — в этом состоит его «психическая интерсубъектная жизнь» (Stern, 1985). Его понимание материнских репрезентаций приведет к восприятию, вначале трудному, языка, потом к использованию языка, особенно в игре. Бросая предметы (которые он теперь может схватить), чтобы мать их для него подбирала, он заявляет своей матери: «Мама, я отлучен от груди», — по метафоре Д. Винникотта. Позже, подобно внуку 3. Фрейда, он покажет свою власть над отсутствующим объектом, сам возвращая брошенный предмет. При этом он уже скоро сможет сказать: «Вы делаете, что хотите, а я, я...»

4. Многие наблюдатели имели возможность заметить, что данная фаза предваряется «социальной референцией»: этим обозначается, что диадная связь матери и ребенка контекстуализирована внешней ситуацией; наименование предметов — это благотворный эффект такой контекстуализации; мать и ее младенец смотрят на предмет, и мать его называет (J. Brunner).

5. Отец может и должен также играть роль в этой контекстуализации. Невозможно в рамках этой заметки, уже и без того слишком длинной, входить в подробности относительно его роли в уходе за ребенком, гораздо более активной, нежели в прошлом. Во всяком случае, очень важно, чтобы он участвовал в этом уходе довольно сноровисто, но не пытаясь подражать матери, т. е. сохраняя более активное и игровое поведение.
Другими словами, младенец сразу начинает жить в триад-ной ситуации, подразумевающей противостояние трех диад третьему персонажу,— здесь можно понять процесс формирования треугольника, который должен закрепить каждого ребенка в своем поле и в своем поколении.

6. Но каждый ребенок должен также построить свое «древо жизни» в рамках «передачи между поколениями» (S. Lebovici):

• либо для того, чтобы обрисовать место, которое дают ему его родители, чтобы позволить им или обязать их вновь пережить собственные детские конфликты с бабушкой и дедушкой ребенка;
• либо чтобы понять происхождение «привидений», которые, возникая из семейных тайн, посещают детскую, по метафоре Сельмы Фрайберг;
• либо чтобы проиллюстрировать составной миф семьи в специфической культурной ситуации.

Итоговые замечания относительно ранней психопатологии и некоторых терапевтических подходов:

Можно представить себе большое разнообразие нарушений, которым подвластны грудные младенцы: они выходят далеко за рамки нарушений привязанности, сохранявшихся только в американской классификации, по крайней мере, до настоящего времени.

Их изучение долго относилось исключительно к компетенции педиатров, но исследования развития младенца в самый ранний период его жизни наглядно показали свою прогностическую ценность не только на ближайшее будущее, но, вероятно, также и на более отдаленный срок и, возможно, для взрослого возраста.

Перечислим психические нарушения у младенца, на которые часто жалуются родители.

Функциональные расстройства, мешающие родителям:
а) анорексия с рвотой или без нее;
б) нарушения сна, с трудом переносимые, поскольку не позволяют родителям удовлетворить свою потребность в отдыхе:

• трудности с засыпанием;
• частые пробуждения с требованием поиграть, причем один из родителей просыпается и бранит спокойно спящего супруга;
• в одних случаях мать, желая «защитить своего мужа», нередко спит со своим младенцем, который может сосать ее, когда захочет;
• в других случаях младенец снова засыпает только после долгих часов укачивания; здесь речь идет о ситуации, сравнимой с парадоксальными кинезиями, при которых ребенку, однако, приходится самому выходить из положения. Они аналогичны случаям, когда ребенок прибегает к аутосенсорности, что наблюдается у детей, чувствующих себя одинокими (при госпитализме или у дисгармоничного ребенка, не представляющего себе ментальных репрезентаций родителей).

Эти функциональные нарушения постыдны для родителей, прибегающих к небезопасной помощи гипнотических или анксиолитических средств, могущих создать опасное для будущего состояние привыкания. Следующие факты должны быть известны родителям и консультирующим их специалистам:

• хронобиологический календарь, противопоставляющий день ночи, устанавливается только в шесть месяцев;
• кроме того, то, что родители с готовностью называют трудностями засыпания, может соответствовать первой фазе парадоксального сна, во время которой, по принятому мнению, не следует брать ребенка на руки. Известно, что младенец видит сны, что у него есть фазы парадоксального сна с быстрыми движениями глаз и эрекциями, если это маленький мальчик; следовательно, он может испытывать страхи, подобные кошмарам взрослых. Таким образом, определенно нехорошо для ребенка, если на его крик не реагируют под тем предлогом, чтобы позволить ему «развивать легкие» и чтобы он не рос «мокрой курицей».

Все эти знания дают возможность профилактических действий, которые не освещены средствами массовой информации, доводящими до всеобщего сведения лишь самые драматические ситуации.
Но невозможно помешать:

• некоторым родителям, которых беспокоит возможность внезапной смерти ребенка, радоваться, несмотря на их жалобы вслух, бессоннице своих младенцев: ребенок не спит и кричит — значит, он не умер;
• некоторым плохо подготовленным медикам пренебрегать изучением отношений в родительской паре и места, занимаемого в ней ребенком: его бессонница может позволить матери избегать половой близости с мужем или смягчить чувство вины перед бабушкой с материнской стороны и т. д.

Нарушения развития с весьма разнообразным значением:

• энцефалопатии;
• дисгармонии менее тяжелые, но представляющие проблему своим психотическим смыслом.

По этому поводу есть следующие замечания:
а) Достижения генетики позволяют все более и более точно определять возможность или даже вероятность появления
болезни или уродства у детей. Впрочем, прогресс в исследованиях зародыша уже сейчас позволяет обнаружить многие отклонения. Как предупредить об этом родителей и какую информацию им предоставить?

б) Что можно сделать для серопозитивных матерей, которые обязательно хотят иметь ребенка с риском умереть и родить ребенка, зараженного СПИДом (20% случаев)?
в) Нарушения, о которых заявляют родители, лучше осведомленные о серьезных ситуациях, например психозах, слишком часто вызывают скептическую реакцию плохо информированных педиатров, и только трагический конец подтверждает
основательность родительских опасений, но слишком поздно.
Плохое обращение с детьми (в том числе сексуальные злоупотребления или преступная небрежность) встречается во всех слоях общества.

Изучение каждого случая предполагает:

изучение условий жизни в социокультурном плане;

изучение отношений в семейной паре, если она существует;

исследование психического здоровья матери, направленное прежде всего на выявление ее депрессии.

Депрессия может быть принята за психоз (послеродовой), может быть замаскирована тревогой: патология матери в случае послеродовой депрессии очень часто может быть выявлена по наличию интерактивных нарушений или депрессии младенца, могущей повлечь за собой, например, мерицизм. (Мерицизм — это пережевывание произвольно отрыгиваемой пищи спустя несколько минут после еды; весьма сильно отклоняющееся пищевое поведение, необычайно изощренное для младенческого возраста).

5. Терапевтические консультации составляют форму краткосрочной психотерапии С. Лебовиси. Мы постараемся показать, почему нам понадобилось рассказать о различных аспектах развития и психопатологии младенца, чтобы проиллюстрировать сферы терапевтической компетенции.

Здесь я скажу только, что при таких консультациях, как правило, специалист оказывается перед тремя действующими лицами: младенцем и его родителями, причем на каждого из них может быть оказано воздействие, и ни об одном из них, особенно о младенце, не следует забывать. Необходимо изучить интерактивную ситуацию, элементы передачи между поколениями и суметь руководствоваться метафорической эмпатией и сживанием.

Серж Лебовиси

Винникотт говорил о фантазии следующее. Фантазия — это часть усилий индивида по обращению с внутренней реальностью. Мы говорим о той фантазии, которая исторически относиться к физическим переживаниям, возбуждениям, удовольствиям и боли младенчества.

В опасности (ребенок) хочет сохранить идеальных, любящих и любимых, родителей всегда с собой, без страха сепарации; в то же самое время он (ребенок) в ненависти хочет разрушить злых, требовательных родителей, которые оставляют его, подвергая внушающим страх опасностям неудовлетворенного либидинозного напряжения. Т. е. во всемогущей фантазии ребенок съедает одновременно и любящих и требовательных родителей…». Это отношения к объектам, которые ощущаются существующими внутри. Может показаться, что то, с чем мы встретились, это не просто фантазия об объединении хороших и плохих родителей, мы сталкиваемся с фактом, которого ребенок в значительной степени не сознает (по тем же причинам, которые действуют во взаимоотношениях ребенка с внешними родителями), а именно тем, что садистические атаки продолжаются внутри ребенка: атаки на хороших или взаимно любящих друг друга родителей (потому что, будучи счастливыми вместе, они являются фрустрирующими), атаки на родителей, которые становятся плохими из-за ненависти, защита от плохих объектов, которые теперь угрожают также и Эго, а также попытки уберечь хорошее от плохого и использовать плохое для противодействия плохому, и т. д. Всемогущие фантазии это не столько внутренняя реальность сама по себе, сколько защита от ее принятия. В этой защите можно найти бегство во всемогущие фантазии, а также бегство от одних фантазий к другим и в результате бегство к внешней реальности. Поэтому мне кажется, что нельзя сравнивать и противопоставлять фантазию и реальность.

И можно предположить, что младенец создает себя сам в своих фантазиях. Но Психоанализ объектных отношений доказал, что без внешнего хорошего объекта мы не получим гармоничную личность. Мы знаем, что первичные фантазии младенца имеют бессознательную основу. Все маниакальные защиты связаны с возрастом до 6 месяцев

Под определением «маниакальная защита» мы понимаем способность человека отрицать депрессивную тревогу, связанную с эмоциональным развитием, тревогу, связанную со способностью человека чувствовать вину, а также осознание ответственность за инстинктивные переживания и за агрессию в фантазиях, сопровождающих эти инстинктивные переживания. Ее характеристиками являются всемогущая манипуляция или контроль и высокомерное обесценивание; она организована в отношении тревог, принадлежащих депрессии, которая является настроением, происходящим из сосуществования любви, жадности и ненависти во взаимоотношениях между внутренними объектами.

Таким образом, картина объекта, внешнего и переведенного во внутренний план, в психике ребенка искажена фантазиями, тесно связанными с проецированием его импульсов на объект. «Хорошая» грудь — внешняя и внутренняя — становится прототипом всех полезных и удовлетворяющих объектов, «плохая» же грудь — прототипом всех внешних и внутренних преследующих объектов. Множество факторов, входящих в состав младенческого чувства удовлетворенности, таких, как смягчение чувства голода, удовольствие от сосания, свобода от дискомфорта и напряжения, а также чувство ребенка, что он любим, — все это становится атрибутом «хорошей» груди. Наоборот, любая фрустрация и дискомфорт приписываются «плохой» (преследующей) груди. Однако даже в течение наиболее ранних стадий тревога преследования в некоторой степени гасится отношением ребенка к «хорошей» груди. несмотря на то, что чувства ребенка сконцентрированы на отношениях с матерью, которая кормит его и которая представлена своей грудью, уже очень рано существуют и другие аспекты отношения к ней; даже очень маленькие дети реагируют на улыбку матери, на ее руки, голос, на то, как она держит ребенка и как заботится о его потребностях. Удовлетворение и любовь, которые младенец испытывает в этих ситуациях, в общем помогают нейтрализации тревоги преследования и даже ослаблению чувств утраты и преследования, берущих начало от переживания рождения. Его физическая близость к матери во время кормления — по существу, его отношение к «хорошей» груди — раз за разом помогает ему преодолевать тоску по потерянному прежнему состоянию и укрепляет его доверие к хорошим объектам.

Характерным для младенческих эмоций является то, что по природе своей они экстремальны и обладают большой силой. Ребенок чувствует, что фрустрирующий (плохой) объект является ужасным преследователем, хорошую же грудь он склонен превращать в «идеальную» грудь, способную к осуществлению его жадных желаний и неограниченного, немедленного и вечно длящегося удовлетворения. Таким образом, возникают чувства, связанные с идеальной и неистощимой грудью, всегда доступной и готовой удовлетворить. Другой фактор, содействующий идеализации хорошей груди — это сила страха преследования, вызывающего у младенца потребность защититься от преследователя и, следовательно, приводящего к увеличению мощи все удовлетворяющего объекта. Идеализированная грудь образуется как естественное следствие преследующей груди, и поскольку идеализация преследующей груди обусловлена потребностью в защищенности от преследующих объектов, она является средством защиты против тревоги.

Пример галлюцинаторного удовлетворения может помочь нам понять те направления, в которых действует процесс идеализации. В этом состоянии фрустрация и тревога, происходящие от различных источников, устраняются, возвращается утраченная внешняя грудь вместе с чувством обладания идеальной грудью внутри себя. Мы можем также предположить, что младенец галлюцинирует страстно желаемое им пренатальное состояние. Так как галлюцинаторная грудь неистощима, жадность ребенка на какой-то момент удовлетворяется (но рано или поздно чувство голода возвращает его к внешнему миру, и фрустрация, со всеми вытекающими из нее эмоциями, переживается вновь). В исполняющих желания галлюцинациях в игру вступают многие фундаментальные механизмы и защиты. Одним из них является всемогущий контроль над внутренними и внешними объектами, благодаря которому Эго считает возможным для себя полное обладание как внешней, так и внутренней грудью. Кроме того, в галлюцинации образ преследующей груди четко обособляется от груди идеализируемой, а переживания фрустрации — от переживаний удовлетворения. Мне кажется, что подобное обособление, равнозначное расщеплению объекта и чувств по отношению к нему, связано с процессом отрицания. Отрицание в своей наиболее крайней форме — в том виде, в котором мы находим его в галлюцинаторном удовлетворении — эквивалентно уничтожению любых фрустрирующих объектов или ситуаций, и, таким образом, тесно связано с сильным чувством всемогущества, которое существует на ранних этапах жизни. Ситуация фрустрации, объект, служащий ее причиной, плохие чувства, начало которым дает фрустрация (так же как и отделение частей Эго), переживаются как выходящие за рамки существования, как те, которые следует подвергнуть уничтожению и посредством этого достигнуть удовлетворения и ослабления тревоги преследования. Уничтожение преследующего объекта и ситуации преследования тесно связано с контролем над объектом, всемогущим контролем в его крайней форме. Представляется также, что раннее Эго, кроме того, использует механизм уничтожения отщепленного аспекта объекта, расщепляя объект или ситуацию и находясь при этом в состояниях, отличных от удовлетворяющих желание галлюцинаций. Например, в галлюцинации преследования пугающая сторона объекта и ситуации, по-видимому, доминирует в такой степени, что хорошие качества должны быть полностью уничтожены. Кажется, что степень, в которой Эго обособливает различные стороны объекта, значительно изменяется в различных состояниях, и от этого может зависеть, будет ли отрицаемое качество ощущаться как полностью вышедшее за рамки существования. Ранние методы расщепления существенно влияют на способы, которыми на несколько более поздних стадиях осуществляется вытеснение, а это, в свою очередь, определяет степень взаимодействия между сознанием и бессознательным. Иначе говоря, степень, в которой различные части психики остаются проницаемыми в отношении друг друга, во многом определяется силой или слабостью ранних шизоидных механизмов. Внешние факторы играют первостепенную роль с самого начала жизни; вследствие этого мы имеем основания для предположения, что каждый возбудитель страха преследования подкрепляет шизоидный механизм, то есть тенденцию. Это расщеплять себя и объект, тогда как каждое хорошее переживание укрепляет доверие к хорошим объектам и способствует интеграции Эго и синтезу объекта.

Некоторые умозаключения Фрейда косвенно указывают на то, что Эго развивается путем интроекции объектов. Что касается наиболее ранней ситуации, то «хорошая» грудь, интроецированная в ситуации счастья и удовлетворения, становится, на мой взгляд, жизненно важной частью Эго и укрепляет его способность к интеграции. Эта внутренняя «хорошая» грудь образует также полезный и доброкачественный аспект раннего Супер-Эго, укрепляет способность младенца любить и доверять хорошим объектам, усиливает побуждения к интроекции хороших объектов и ситуаций и является, следовательно, неотъемлемой составляющей процесса обретения уверенности в борьбе с тревогой; она становится полномочным представителем инстинкта жизни внутри психики ребенка. Хороший объект способен, однако, выполнять эти свои функции только в том случае, если он ощущается младенцем как «неповрежденный», т. е. подразумевается, что объект был переведен во внутренний план преимущественно в обстановке любви и удовлетворения. Такие чувства предполагают, что удовлетворение от сосания было относительно не нарушено влияниями внешних или внутренних факторов. Основной источник душевных расстройств заключен в чрезмерности агрессивных импульсов, которые увеличивают жадность и понижают способность к перенесению фрустрации. Другими словами, когда в слиянии двух инстинктов инстинкт жизни берет верх над инстинктом смерти и, соответственно, либидо преобладает над агрессией, «хорошая» грудь способна более прочно сформироваться в психике младенца. Преобладание фрустрации или удовлетворения в отношении младенца к груди, вне сомнений, во многом определяется внешними условиями. Роль, которую играет проекция в превращениях тревоги преследования. Орально-садистические импульсы пожирать и вычерпывать материнскую грудь начинают развиваться в фантазиях пожирания и опустошения материнского тела. Атаки, обусловленные другими источниками садизма, вскоре становятся сцеплены с этими оральными атаками и происходит развитие двух основных направлений садистических фантазий. Первая форма — преимущественно орально-садистическая и тесно связанная с жадностью — заключается в опустошении материнского тела, выкачивании из него всего хорошего и желаемого. Другая форма фантазматических нападений — преимущественно анальных — заключается в наполнении тела матери плохими субстанциями и частями самости младенца, проецируемыми на нее в результате расщепления. Представлено это главным образом экскрементами, которые становятся средством повреждения, уничтожения или контролирования атакуемого объекта. Даже целая самость, ощущаемая как «плохая», входит в материнское тело и начинает его контролировать. В этих различных фантазиях Эго овладевает внешними объектами, в первую очередь матерью, посредством проекции, и делает их продолжением своей самости. Объекты в некоторой мере становятся представителями Эго, и эти процессы, с моей точки зрения, являются базисом для идентификации через проекцию или «проективной идентификации». Идентификация посредством интроекции и идентификация посредством проекции кажутся взаимно дополняющими друг друга процессами. Процессы, лежащие под самой проективной идентификацией, вероятно, действуют уже в наиболее раннем отношении к груди. «Вампироподобное» сосание, опустошение груди развиваются в фантазиях младенца как прокладывание пути в грудь, а в дальнейшем — в тело матери. Соответственно, проективная идентификация могла бы начаться одновременно с жадной орально-садистической интроекцией груди. Это предположение согласуется с точкой зрения, часто выражаемой другими авторами, относительно того, что интроекция и проекция взаимодействуют с самого начала жизни. Интроекция преследующего объекта, как мы уже видели, в некоторой степени определена проекцией деструктивных импульсов на этот объект. Влечение проецировать («отбрасывать»), изгнание «плохого» возрастает вместе со страхом внутренних преследователей. Когда в проекции отражено доминирующее влияние страха преследования, объект, на который была спроецирована «плохая» самость, превращается в преследователя, который особенно страшен именно из-за того, что был наделен всеми худшими качествами субъекта. Реинтроекция этого объекта подкрепляет остроту страха, боязни внешних или внутренних преследователей. (Влечение к смерти, или, скорее, опасности, с этим связанные, снова будет направлено вовнутрь). Таким образом, существует устойчивое взаимодействие между страхом преследования, связанным с внешним и внутренним миром, взаимодействие, в котором процессы, включенные в проективную идентификацию, играют жизненно важную роль.

Как дородовые воспоминания отражаются на здоровье детей

иногда жалуются, что плод очень пинается ножками и ручками. Исследования Левенского университета показали, что чрезмерная двигательная активность малыша — часто результат повышенной тревожности мамы. Проводилось много исследований, которые подтверждали, что плод реагирует на эмоциональное состояние матери. Например, беременным женщинам давали слушать записи детских песен и параллельно делали кардиограмму плода. Когда мелодия менялась, изменялась и частота биения сердца малыша. Такая реакция была и на другие эмоциональные стимулы.

Эмоциональное состояние женщины влияет на. Если будущая мама часто нервничает, может быть тазовое предлежание. А если в ее жизни было место социально-психологическому конфликту — разгибательное предлежание головки и поперечное положение плода. Информация, которую запоминает плод, может вылиться и другими отклонениями.

Склонность к депрессии развивается у ребенка, если мама во время беременности сама была. У таких женщин детки часто плачут, беспокойны и раздражительны. В будущем дети — курению, употреблению алкоголя и наркотиков.

Синдром дефицита внимания и (ADHD) развивается у детей, если мама подвержена тревогам на 12-.

может развиться, если мама пережила сильный стресс на 21-. Причем особенно опасны переживания на 25-.

Стрессы беременной женщины также могут стать причиной фобий и.

Психосоматические расстройства в виде астмы, мигрени, заикания, тоже могут быть последствиями пренатального стресса.

Сексуальные отклонения у ребенка зарождаются в утробе матери. Часто такие последствия могут возникать, когда мама хотела девочку, а родился мальчик, и наоборот. На бессознательном уровне ребенок может помнить это и будет чувствовать себя некомфортно в своем теле. зависит и от отношения его мамы к сексу. Отрицательный опыт может отразиться на половой функции малыша в будущем.

Ребенок может быть нежизнерадостным, обидчивым и иметь заниженную самооценку, если беременность для его мамы была нежелательной. Таким детям остро необходимо признание, и они добиваются его любыми путями.

Также некоторые психологи считают, у детей, чьи мамы мысленно отвергали их или даже пытались сделать аборт, развиваться агрессия и склонность к насилию.

Считается, что комплексы и страхи зарождаются в детстве. Но дородовой период существования малыша тоже влияет на его дальнейшую жизнь. Травмы, полученные в период развития плода, находятся очень глубоко в нашем бессознательном. Их можно восстановить и «вылечить» с помощью психолога. Это поможет решить насущные психические проблемы «больного».

В данной работе сделана попытка рассмотреть бессознательные фантазии матери и их имплицитное влияние на первичные бессознательные фантазии младенца, вызванные инстинктивными влечениями в первые месяцы жизни. В этом смысле взаимодействие матери и ребенка можно описать с точки зрения интерсубъективного подхода, который отдает «должное взаимному влиянию, взаимной регуляции и совместному построению смысла и опыта на всем протяжении человеческого развития и в аналитических отношениях» (5).

М. Кляйн уделяла много внимания бессознательным фантазиям младенца, его первичным проекциям на грудь матери, тревоге преследования. При этом М. Кляйн обозначила влияние психологического и физического состояния матери на младенца в пренатальный и натальный период, оставив его для дальнейших исследований. Интерсубъективный подход дает возможность взглянуть на аналитическую встречу как на сложное взаимодействие бессознательных коммуникаций, проживаемых пациентом и аналитиком в переходном пространстве между внутренним миром и действительностью (по Д. Винникотту), подобно паре мать-младенец, имеющих «одну психику на двоих». Эмоциональная вовлеченность матери в процесс взаимодействия с ребенком оказывает давление на новорожденного, и заставляет его реагировать, разыгрывая вместе с ней бессознательные сценарии.

Бессознательные коммуникации матери и младенца

В теории объектных отношений бессознательная фантазия является содержанием, репрезентацией тех соматических событий в теле, которые включают в себя инстинкты и представляют собой физические ощущения, интерпретируемые как отношения с объектами, вызывающими эти ощущения» (3). Другими словами, инстинкты, влечения, потребности, реакции переживаются в виде бессознательной фантазии, которая является их следствием и представителем (13). Такие механизмы как интроекция и проекция передают значение фантазий об инкорпорации и исторжении. Одной из первичных бессознательных фантазий является врожденное знание о соске и рте.

Первые бессознательные коммуникации, происходят еще в пренатальный период, когда мать думает о ребенке и о том, какими содержаниями будет наполнена ее материнская роль. Период беременности женщины характеризуется сензитивностью к обострению эмоциональных проблем, связанных с возникновением новых ощущений и физиологических изменений в организме. В этот период у женщины актуализируются неизжитые детские психологические проблемы, личностные конфликты, проблемы во взаимодействии со своей матерью, отмечается инфантилизация, повышение зависимости и уровня тревожности. Вживание в роль «матери» сопровождается кризисными переживаниями, в процессе которых изменяются сознание женщины и ее взаимоотношения с миром.

Особенно стрессовой является первая беременность. Страх зависимости от собственной матери и вновь обнаружившиеся проблемы сепарации от нее, эдипальное соперничество и решение вопроса удержания власти, все это может нарушать психическое равновесие будущей матери наряду с фантазиями об исполнении нужд и запросов беспомощного и зависимого существа внутри нее. Актуализируется детский страх возмездия материнского Супер-Эго в форме разрушения способности к материнству или повреждения органов, связанных с функцией деторождения.

«Наблюдения показывают, что с момента начала шевеления плода у большинства беременных происходит своеобразное вслушивание в свою телесность, фиксация на своих ощущениях» (15). Прислушиваясь к сигналам, мать наделяет их смыслом, подготавливая себя к принятию реального ребенка. Возникает внутренний диалог матери с ребенком. «Направленность ее интересов смещается внутрь, центр мира находится в ее собственном теле». «Когда женщина становится матерью, она переживает полное влияние собственной интернализованной матери» (10), бессознательно повторяя роль своей матери по отношению к своему ребенку, до тех пор, пока не сможет вести себя как самостоятельная мать. В новом качестве женщина переживает триумф над старой матерью. Она воспринимает своего младенца как лучшего и, как следствие, себя как лучшую мать. Новая мать теперь ощущает в себе источник удовлетворения всех желаний. Тревога и вина за ее деструктивные стремления, направленные на тело собственной матери, остаются вытесненными, но в любой момент готовыми к обнаружению.

Пример: Клиентка, 36 лет. Обратилась с жалобой, что младшая дочь 2,6 лет, проявляет агрессивные тенденции по отношению к ней. В первичном интервью появился материал о жестких родительских фигурах, применявших физические наказания в детстве в отношении клиентки. Будучи замужем, долгое время не могла забеременеть, будто отвергая в себе интернализованную мать, не позволяя ей обнаружить себя в собственном теле. После рождения детей (сына и дочери) клиентка испытывает постоянное чувство вины за бессознательную ненависть и отвержение. Не предоставляя себе возможности признать существование этих чувств (собственной жестокой матери внутри себя), отрицая их в себе, женщина проецирует агрессивные импульсы в младшую дочь. Тревога из-за беспомощности в роли матери, разрушает клиентку на эмоциональном и физическом уровнях. Похоже, ситуация насилия на бессознательном уровне продолжает развиваться в отношениях мать-дочь.

С момента рождения, еще не имея способности отличать внутреннюю реальность от внешней, младенец переживает телесные ощущения как вступление в отношения с объектами, которые появляются в бессознательных переживаниях и «ощущаются физически расположенными внутри Эго (тела) младенца» (3). Происходит символическое уравнивание телесных и психических явлений и процессов с конкретно реальными объектами.

При переходе в мир объектов, начале взаимоотношений с ними младенец вынужден оставить свою нарциссическую позицию, и обратиться к явлениям, которые обеспечат для него в первую очередь выживание вне матери. Ребенок вступает в первые взаимоотношения с первичным объектом, а мир делится на приятное и неприятное. «Первый опыт кормления и присутствие матери являются началом отношений с ней и определяются потребностями малыша» (2, 6). Эго ребенка еще настолько слабо, что ему необходимы те инвестиции, которые вкладывает в него Эго матери. М. Кляйн придавала фундаментальное значение первым объектным отношениям младенца, «отношениям с материнской грудью и с матерью — и сделала заключение, что если первичный объект, который интроецируется, укореняется в Эго с достаточной стабильностью, то закладывается основа для удовлетворительного развития» (1). Но фрустрация от исчезнувшего навсегда пренатального единства с матерью проявляется даже в ситуации «счастливого кормления». Поэтому даже на самых ранних стадиях потребность в постоянном ощущении материнской любви глубоко укоренена в тревоге» (1).

«Одно душевное состояние ищет другое душевное состояние, как рот ищет сосок» — это способ, которым одно Эго соединяется с другим» (5). «…Эта врожденная поисковая активность продолжается от рождения до смерти и является главной в активности как аналитического сеттинга, так и в повседневной жизни. Психика аналитика, как только пациент ее обнаруживает, становится «игрушкой», с которой и внутри которой пациент разыгрывает свои драмы… Но представляется, что и грудь/мать желает рот ребенка. Во время кормления, когда младенец возбужден, мать также чувствует возбуждение, а грудь подсказывает, что она готова дать молоко. Связь матери и ребенка существует не только в представительстве внутреннего мира ребенка, «но также имеет биологическую репрезентацию и у матери (6), и, следуя М. Кляйн, свои бессознательные фантазии и тревоги. Мать и ребенок активно вступают в отношения, «используя себя для создания чего-то человеческого, чего-то своего собственного» (14). Они оба открыты и доступны для бессознательных коммуникаций, которые в самый ранний период являются единственным способом понять друг друга. Мать становится бессознательно восприимчивой к использованию ее ребенком для удовлетворения его жизненных потребностей и своих материнских влечений. Восприимчивость — это состояние мечтания по Биону, включает в себя «передачу собственной отдельной индивидуальности» (14, 12). Если мать не способна быть восприимчивой к своим бессознательным фантазиям, мыслям, чувствам и ощущениям, она не слышит бессознательной «речи» младенца, не способна найти с ним общий язык. Затруднения в эмоциональном контакте могут привести к различного рода нарушениям, проявлениям в соматизации, актуализации параноидных, маниакальных, аутистических защит.

Пример: Клиентка 30 лет, обратилась с жалобой: сын 4 лет «часто устраивает истерики, цепляясь за мать, его с трудом удается успокоить». На просьбы матери отвечает противоположными действиями. Мать часто использует тактику указаний от противного, тогда мальчик с удовольствием включается в «игру» и делает, то, что ожидает от него мать. Одновременно с этим, мальчик может подолгу находиться в своей комнате один, увлеченно играя в выдуманные им игры. Из истории стало ясно, что в первые месяцы беременности отец настаивал на аборте, матери приходилось защищать себя и своего ребенка. Помимо переживаемого кризиса и протестного поведения, порой появляющихся в этом возрасте, у мальчика наблюдается тревога преследования материнского объекта в попытке справиться с бессознательной идеей, что мать может исчезнуть и он вместе с ней. В детской ребенок чувствует себя более защищенным, погружаясь в бессознательных фантазиях во внутриутробный мир матери, где можно отгородиться от внешней угрозы «телом матери» и ее устойчивым намерением защитить ребенка.

Бессознательные коммуникации происходят в третьей области опыта (по Винникотту) между реальностью и фантазией, там, где в психоаналитической ситуации перекрываются пространства аналитика и пациента, образовывается матрица, генерирующая смыслы. Там, где «мать дает жизнь спроецированным в нее аспектам Эго младенца посредством успешного контейнирования проективных идентификаций» (14).

Во время кормления процесс взаимообмена бессознательными коммуникациями, начавшийся в пренатальный период, продолжается в возросшем по интенсивности режиме: мать познает малыша, теперь уже предоставляя ему возможность познавать себя. В этот момент все зависит от способности матери настроить свое Эго на Эго ребенка и обеспечить ему поддержку.

Грудное молоко — «это материализованная нежность матери..., ткань, переходящая непосредственно из тела матери в тело ребёнка, жизнеспособная живая жидкость, которая связывает мать с ребёнком. Оно является отличной едой для малыша, даже тогда, когда женщина больна, беременна, истощена... Оно содержит все питательные вещества, не содержит бактерий, а поэтому не может стать причиной болезни ребёнка, даже если мать сама нездорова. Если в организм женщины попадает инфекция, то в грудном молоке вскоре появляются… защитные факторы, способные активно бороться с ними» (8).

В психоаналитическом понимании грудное молоко инкорпорируется ребенком как хороший объект, спасая его от плохих интроектов, ощущения голода, болезни. Процесс усвоения грудного молока является, по сути, процессом первичной идентификации ребенка с хорошим объектом. Вступает в силу механизм интроективной идентификации, когда хорошая интроецированная грудь становится частью Эго младенца, сливается с ним.

Новорожденный, находясь в параноидно-шизоидной позиции, в неинтегрированном состоянии, не способен изучать и отличить внутреннюю реальность от внешней действительности. Эту функцию за него выполняет мать, предоставляя вместе с грудным молоком свое знание, которое содержит ее переживания и бессознательные фантазии, мечты о ребенке, знания, усвоенные в опыте, а также знания, полученные ею из постоянно проводящихся исследований ребенка, каждодневных открытий его психической реальности. Мать определяет смыслы, дает названия явлениям. Ребенок интроецирует это знание, обогащаясь катектированным в него материнским либидо, эмоциональной энергией материнского Эго.

На протяжении одного кормления состав грудного молока меняется. Сначала вырабатывается раннее или «переднее» молоко, содержащее протеин, лактозу, витамины, минералы и воду. Довольно жидкое, легко высасываемое, раннее молоко поступает к малышу первым, как бы вступая в контакт и поддерживая его всемогущественные фантазии о дающей «хорошей» груди. Позднее или «заднее» молоко, содержащее жиры, вырабатывается спустя некоторое время. Малышу надо прилагать усилия, чтобы добыть его как ценный энергоисточник жизненных сил, «глубинных знаний».

Бион в теории познания «развивает представления об источниках познания и обретения знания» полагая, что «познание берет свое начало в примитивном эмоциональном опыте. (12) Находясь в «режиме ожидания» кормления/контакта с матерью, ребенок испытывает повышенное напряжение, боль фрустрации. Способность терпеть фрустрацию является первым примитивным эмоциональным опытом и имеет большое значение для процесса формирования мышления. Удовлетворение, реализация потребности ребенка матерью, разрядка напряжения, модифицирует состояние депривации, подтверждая надежность постоянной связи между матерью и ребенком. Функция схватывания психических свойств в основе своей связана с познанием психической реальности и названа Бионом психоаналитической функцией личности. Эта функция существует с самого начала жизни и развивается благодаря психоаналитическому методу» (12). «… Если пара младенец-мать находится в гармоничном состоянии, Эго младенца обретает силу, потому что получает поддержку во всех отношениях. Укрепившееся таким образом сильное Эго младенца способно организовать защиту и развить личные качества…» (4). Если фрустрация продолжается слишком долго, голод не удовлетворяется, «инстинктивное напряжение становится слишком сильным, чтобы его отрицать» (13), психику заполняют агрессивные фантазии, которые переживаются ребенком как плохие объекты. Происходят опасные нарушения во взаимоотношениях матери и ребенка. Образ внутренней удовлетворяющей груди разрушается, на смену ему приходит «грудь причиняющая боль» и, выталкивая их из себя, как объекты, представляющие угрозу, ребенок проецирует их в мать. «Наделив грудь своими разрушительными свойствами, младенец, во время фрустраций ощущает, что грудь преследует его и хочет уничтожить. …Страх преследования у младенца необычайно силен. Именно наличие этого страха может объяснить трудности в кормлении (когда например, младенец не хочет брать грудь), возникающие даже тогда, когда у матери много молока и внешняя ситуация вполне благоприятна» (2).

«Функция эмоций матери в этом случае состоит не в синхронизации с эмоциями ребенка» (15), а в их контейнировании, переработке, что в итоге приводит к модификации тревоги и ее устранению. Для этого матери необходимы любовь, сострадание, жалость, уверенность в себе, «но никак не страх, боль или гнев, которые переживает сам ребенок». Если мать охватывают такие же разрушительные переживания, она оказывается не в состоянии помочь ребенку. Ребенка затопляют аффекты ненависти, страх перед неконтролируемым подавляющим объектом, страх преследования, что переживается как тревога разрушения изнутри, страх аннигиляции.

Было замечено, что некоторые матери с пренебрежением относятся к своему грудному молоку, видя, как ребенок, отворачиваясь, не берет грудь, будто отвергая ее. Пугают последствия кормления. Зачастую, в первые три месяца, у ребенка наблюдаются такие явления, как нарушения стула, проблемы с кожей, нарушения сна, необъяснимые приступы плача. Неопытные матери начинают считать свое молоко «плохим», а себя «плохими» матерями. В этот момент возникает бессознательная агрессия против ребенка, который отвергает свою мать и ее молоко. Неудовлетворенная мать испытывает при этом дистресс от тревоги за жизнь ребенка и непереносимого чувства стыда за свою некомпетентность, беспомощность и чувство вины за собственные деструктивные импульсы. Оживают детские фантазии о том, что ее грудь не может иметь достаточно молока, наполнена отравленной едой, что она не может быть хорошей матерью. Идентифицируясь с ребенком, мать может также в этот момент испытывать тревоги, свойственные параноидно-шизоидной фазе развития, наполняясь страхами преследования, повреждения изнутри, может впасть в истерику, разрушается как целостный объект. Если мать не может справиться с тревогой и систематически обнаруживает собственную плохость, это может привести к редукции материнских чувств, патологической депрессии. Посредством проективной идентификации осуждающая себя мать, чтобы уменьшить непереносимое чувство вины и восстановить собственное достоинство начинает загружать содержание психики младенца разрушающими фантазиями. Ребенок, в свою очередь, интроецируя это плохое содержание, испытывает тревогу преследования плохой грудью и возвращает матери «плохое содержание» в виде рвоты, поноса, высыпаний на коже, заходящегося крика, беспокойного поведения и т. п. Одновременно с этим, Эго ребенка становится слабым и не способно организовать защиту, обращенное к миру либидо не находит там удовлетворения, что в последствии может выразиться в недостатке либидинозных отношений.

Нарушается одно из главных условий — доверие. Младенец становится «набором реакций на столкновение». Начинают вступать в действие виды раннего орального, а в последствие уретрального и анального садизма. Деструктивные импульсы, связанные с жадностью, «проявляются в фантазиях о поглощении и опустошении груди и всей матери» (2, 13). Младенец начинает стараться контролировать объект, необходимый для его выживания, проецируя на него разрушительные переживания и испытывая при этом смертельный ужас. Мать в свою очередь чувствует себя «едой», «машиной для выработки молока», эмоционально и физически истощаясь, не получая наслаждения от общения с ребенком.

Неудовлетворительные отношения между матерью и младенцем отражаются на грудном вскармливании младенца. В последнее время самыми распространенными диагнозами являются: лактозная недостаточность (или непереносимость лактозы), дисбактериоз, причиной которых в подавляющем большинстве случае являются нарушения во взаимоотношениях матери и ребенка, неправильно организованном матерью процесса кормления. Прерывание кормления грудью (по разным причинам), либо преждевременное отлучение от груди является аналогом депривации базовых витальных и эмоциональных потребностей ребенка. Ошибки в уходе за ребенком имеют как следствие разрушение у ребенка веры в надежность матери.

Значение многих из этих трудностей периода новорожденности может быть понятно лучше, если рассматривать их как проявление ранних бессознательных фантазий. Находясь в фазе первичного сенсорно-перцептивного и аффективного опыта, ребенок одномоментно испытывает влияние инстинкта жизни и инстинкта смерти, любви и ненависти, справляясь с ними как со своими телесными ощущениями: поглощая хорошее и исторгая плохое.

Пример: Мальчик, 2 лет и 10 месяцев отказывается жевать и глотать твердую пищу. При попадании кусочков еды в горло возникают позывы на рвоту. Мать измельчает пищу для мальчика в пюреобразную. Наблюдается удержание акта дефекации. В первичном интервью выяснилось, что мать испытывала сильную тревогу на протяжении всей беременности, так как существовала угроза выкидыша. От грудного вскармливания отказалась, когда ребенку было 4-5 месяцев, так как посчитала, что молока у нее недостаточно. Можно предположить, что на бессознательном уровне коммуникаций разыгрывается следующий сценарий: мать испытывает сильнейшее напряжение пытаясь справиться собственной бессознательной враждебностью (угроза выкидыша) и разрушительными аффектами ребенка, отвечая на его злость и капризное упрямство собственным гневом и безаппеляционными требованиями, тотально контролируя ситуацию. Из-за недостаточно развитой у матери функции контейнирования — переработки агрессивных аффектов и негативных эмоций ребенка, мальчик чувствует угрозу дезинтеграции собственного Я при каждом проявлении агрессии (пережевывание зубами), направленной на тело матери (пищу). Ребенку приходится прилагать усилия, чтобы самому контролировать и подавлять в себе агрессивные импульсы (удерживать, а не исторгать из себя плохие объекты в виде кала). В попытке справиться с тревогой и чувством вины, мать продолжает кормить ребенка «грудным молоком» в виде пюреобразной пищи, а малыш тормозит собственное развитие (инфантилизируясь), чтобы «угодить» матери.

В случае нарушения нормальных объектных отношений, личность матери действует как психологический яд, последствия которых вызывают психотические расстройства у младенцев. Р. Шпицу удалось выявить ряд патогенных паттернов материнского поведения, каждый их которых, по-видимому, связан со специфическим психотоксическим расстройством у младенца.

Каждая мама знает, почему ее ребенок плачет. Плач различается по эмоциональным оттенкам, по тому, что чувствует в данный момент мать, чутко воспринимая бессознательные коммуникации ребенка. «Тонкий механизм развивающихся отношений между матерью и младенцем, особенно в первый период после рождения, может быть нарушен вторжением в эти отношения, когда ребенок еще не признал внешний мир и не пришел с ним к соглашению» (4). В этом смысле врачи, близкие люди, окружающие мать, и не несущие ответственность за ребенка, вторгаются в уникальные отношения диады, удовлетворяя свои нарциссические потребности, и предлагают свой опыт и свою историю, свои отношения с их ребенком. Неуверенные в себе молодые мамы довольно легко отказываются от своих эмоциональных отношений с младенцем, следуя предписаниям «опытных» людей, «отвергая» младенца, «рационализируя это тем, что они делают только то, что позволено». (6) Тем самым, отвергая в себе единственную мать, необходимую для ребенка. И теперь уже мать не может узнать о младенце от него самого, препятствуя младенцу в приобретении знаний о ней. Таким образом, нарушаются врожденная психоаналитическая функция и способность новорожденного ребенка к познанию собственной психической реальности.

«Чтобы нормально осуществлялось кормление, эмоциональная связь должна удовлетворительно развиваться. Для этого многие тревоги и страхи матери можно снять знанием о развитии и физическом здоровье маленьких детей… А также существует необходимость прояснить встающие перед каждой матерью психологические проблемы» (4). «Имплицитная память, которая охватывает довербальный, досимволический опыт ребенка в его отношениях с матерью и со средой, в которой он растет, может вмещать в себя опыт пренатального периода, когда ребенок скорее вбирает в себя психическую, чем биологическую жизнь матери. Данный опыт, отложенный в имплицитной памяти, может формировать бессознательное и не вытесненное ядро личности. Этот опыт остается довербальным и досимволическим и властвует над аффективной, эмоциональной, познавательной жизнью индивида, определяет его межличностные и сексуальные отношения (3). Вместе с тем исследования развития младенцев свидельствуют о том, что младенцам присуща большая сложность психических процессов, чем предполагала Кляйн. «…Процессы, которые Тревартен называет «первичной интерсубъективностью» явно указывают на существование очень ранней и сложной когнитивной деятельности в отношениях с объектами… Эти исследования также выявили, что в эмоциональном контексте взаимоотношений между младенцем и матерью наличествует весьма адекватное чувство реальности.

Психическая жизнь ребенка в первые недели является нарциссической по характеру и управляется принципом «удовольствие—боль», в то время как Эго представляет собой телесное Эго. Это — стадия первичной идентификации; нарождающаяся психика еще не подозревает о существовании внешнего мира. Болезненные стимулы, как внутренние, так и наружные, удовлетворяют Эго, либо вызывают неудовольствие, например, голод или телесную боль, вызванную спазмами или вздутием (внутренне), шумом или потерей поддержки (внешне). Отпечатки болезненных переживаний родов сменяются более продолжительными периодами удовлетворения, которое воспринимается нарциссически. Во многих своих работах (особенно в статье «Влечения и их судьба») Фрейд описывал как примитивное Эго реагирует на удовольствие и неудовольствие. Оно стремится сохранить удовольствие-Эго в неприкосновенности, идентифицируясь с приятными стимулами и диссоциируясь от всех болезненных. Всемогущество психики внутри самой себя, в субъективном мире, позволяет сделать это.

Мы должны помнить, что этот нарциссический душевный мир является «галлюцинацией», основанной на ощущениях и управляемой чувствами (под властью принципа «удовольствие—боль»), совершенно аутистичной, лишенной не только объективности, но и прежде всего объектов. С точки зрения всемогущества, вся ответственность лежит на самости, и причинная обусловленность проистекает изнутри личности.

Я хочу особо подчеркнуть, что с самого начала жизни, согласно собственной гипотезе Фрейда, психика реагирует на реальность собственных переживаний с помощью интерпретации их — или, скорее, ошибочно интерпретируя их в субъективной манере, что увеличивает удовольствие и охраняет ее от боли. Этот акт субъективной интерпретации переживания (опыта), который осуществляется с помощью процессов проекции и интроекции, Фрейд называл галлюцинацией;

Он составляет основу того, что мы называем жизнью фантазий. Жизнь фантазий индивида, таким образом, становится способом, с помощью которого реальные внешние и внутренние ощущения и восприятия интерпретируются и становятся доступными индивиду в его собственной психике под влиянием принципа «удовольствие—боль». Я хочу привлечь ваше внимание к тому, что жизнь фантазий никогда не является «чистой фантазией». Она состоит из истинного восприятия и ложных интерпретаций; таким образом, все фантазии представляют собой смешение внешней и внутренней реальности. психический ответ ребенка на внешние стимулы на время остается таким же, как прежде; приятные внешние раздражители он ошибочно воспринимает как часть себя самого, а неприятные отбрасывает и аннигилирует.

Типичная реакция ребенка, например, на острый голод включает в деятельность все его тело: крик, раскачивание, судороги, удары, спазматическое дыхание, выделения — все явные признаки сильнейшей тревоги. Аналитические данные без всяких сомнений указывают на то, что реакция на накопившиеся напряжения ощущается как агрессивный разряд, как мы видим во всех случаях. Если эта реакция приносит требуемое удовлетворение, нарциссическая фантазия восстанавливает свою власть. Но если желанная грудь не появляется и агрессия ребенка доходит до пределов возможностей его тела, этот разряд, который автоматически следует за болезненными раздражителями, сам становится сильнейшим источником неудовлетворения. Ребенок задыхается и хрипит, его глаза ослеплены слезами, уши оглохли, горло болит, прямая кишка сжата, испражнения раздражают его кожу. Агрессивная реакция — слишком сильное оружие в руках такого слабого Эго, она становится неконтролируемой и угрожает уничтожить ее владельца. Такие телесные переживания являются реальными и оставляют свой отпечаток в Эго

Более того, сильное выражение агрессии в конце концов приводит ребенка к состоянию беспомощного истощения и безжизненности, подобное тому, которое наступает в результате постоянной депривации (Эрос на какое-то время полностью израсходован.) Конечный результат агрессии, направленной вовне, если она не задерживалась и не контролировалась, снова приводит к развитию наихудшей из возможных ситуаций, очень близкой к смерти. До тех пор, пока существует первичная идентификация и грудь является частью самости (5еИ), такое интенсивное переживание неудовлетворения должно чувствоваться как переживаемое самой грудью, поскольку двое — это одно. Более того, на этом уровне психика не имеет представления о пространстве и времени, с помощью которых можно корригировать подобные тревожные впечатления. Так что грудь сама по себе подвержена полному и хаотичному уничтожению1. Но я предполагаю, что такое болезненное переживание само по себе очень важно для воспитания представлений о внешних объектах. В этой ситуации грудь не только фрустрирует «мои» требования, нарушая таким образом нарциссическую фантазию. Потребность Эго в отделении от неудовольствия столь велика, что оно требует объекта, на котором могло бы разрядиться, и который оно может идентифицировать с плохим, страдающим «мной». В отношении такого объекта переживание неудовольствия настолько сильно, что его необходимо просто «убить», галлюцинировать как нечто несуществующее.

Нарциссическая фантазия таким образом ведет к объектным отношениям2, и эти объектные отношения вначале являются негативными3, поскольку объекты требуются для того, чтобы нести ношу неудовольствия и агрессивных разрядов, которые Эго не может переносить.. Однако объективные переживания ведут в том же направлении, что и фантазии; именно поэтому ребенок постоянно переживает, что его удовлетворение и его облегчение от болезненных стимулов, внешних или внутренних, приходит от внешней матери, в той мере, в какой она воспринимается. С самого начала любая непереносимая внутренняя потребность адресуется как требование к внешней матери, мать и потребность есть одно и то же. Агрессивная реакция тревоги также является призывом к ней. Если мать не удовлетворяет потребность, она так же непереносима, как и эта потребность, таким образом, она идентифицируется и с потребностью, и с болью. Таким образом это глубочайший уровень проекции: внутренняя депривация и потребность всегда ощущаются как внешняя фрустрация. Мы имеем полное право предположить, что агрессивные вспышки ребенка частично происходят напрямую из ярости и выражают его ненависть и желание отомстить. Эта месть первично направлена против внутренней боли и первая ненависть ребенка направлена против него самого1. Все эти чувства в фантазиях проецируются на грудь. «Грудь ненавидит меня и ущемляет меня, поскольку я ненавижу ее», и наоборот; так формируется порочный круг. Борьба, которая разворачивается с этого момента, является тем, что мы обозначаем термином «орально-садистическая тревога». Драма разыгрывается в значениях плохих и хороших внутренних состояний и плохих и хороших внешних. Объектные отношения частично обязаны своим происхождением распознанию таких состояний, а частично, естественно, тому удовлетворению и любви, которое получает младенец от своей матери.

Когда мы говорим о «фантазиях» у младенцев или маленьких детей, мы не предполагаем наличия в них ни разработанной мизансцены или цельного драматизма, ни, естественно, пластического или вербального выражения. Мы полагаем, что ребенок чувствует себя так, как будто он осуществлял желаемое действие и что его чувства сопровождаются физическим возбуждением некоторых органов (например, рта или мускулатуры).

Фантазии о чудовищах и деструктивных воздействиях всевозможных видов, находящихся внутри личности, несомненно, отчасти формируются с помощью внешних впечатлений (например, картинок или историй, изображающих диких животных, опыт общения с животными или рептилиями и т. д.). Канцерофобия, или бред наличия рака, например (коварное, внедряющееся создание, безгранично сеющее опустошение внутри человека), прямо происходит из этого уровня формирования фантазий. Понимание этого типа фантазий, имеющееся у нас сегодня, несколько проясняет общую тенденцию «антропоморфизации» любого представления о динамической силе или процессе внутри психики или тела, которые выглядят как независимые от личности (ке1г) и не находятся под ее контролем. Сколь бы ни были ужасны эти фантазии, может быть так, что тревоги, выражением которых они служат, будут переносимы лучше, если будут отнесены к чему-либо с конкретным именем и формой. Другой и, естественно, более значимый, источник фантазий о пребывающих внутри монстрах— тотемический механизм, попытка заместить родителей, как объекты всех агрессивных и садистских импульсов, животными, которых можно законно убивать (и съедать) без наиболее ужасных последствий.

Бессознательные фантазии всегда выводятся, а не исследуются прямым наблюдением, техника психоанализа в целом основана на выводимом знании. Как часто подчеркивается, подразумевая и взрослого, пациент не говорит нам прямо ни о своих бессознательных фантазиях, ни о предсознательном сопротивлении. Мы часто можем наблюдать чувства и отношения, которые не осознаются самим пациентом. Эти и многие другие наблюдаемые данные делают для нас возможным и даже необходимым сделать вывод, что в данном случае действуют такие-то сопротивления или фантазии. Это — истинно как для маленьких детей, так и для взрослых.

Ситуация переноса

Изучение контекста, деталей и непрерывности развития в эмоциональных отношениях пациента к своему аналитику особенно плодотворно для понимания фантазий. Как хорошо известно, Фрейд быстро обнаружил, что пациенты повторяют по отношению к своему аналитику те ситуации чувств и желаний, психических процессов вообще, которые они ранее переживали по отношению к другим людям во «внешней жизни», в прошлом. Этот перенос на аналитика ранних желаний, агрессивных импульсов, страхов и других эмоций, подтверждается каждым аналитиком.

Личность, отношения и намерения, даже внешние данные и пол аналитика, как они видятся и переживаются 6 психике пациента, изменяются от одного дня к другому (даже ежеминутно) в соответствии с изменениями во внутренней жизни пациента (вызываются ли эти изменения словами аналитика или внешними событиями). Другими словами, отношение пациента к своему аналитику практически полностью состоит из бессознательных фантазий. Феномен «переноса» является не только доказательством существования и деятельности фантазии у каждого анализируемого, ребенка или взрослого, больного или здорового; этот феномен, рассматриваемый в деталях, позволяет также обнаружить конкретный характер работающих фантазий в определенных ситуациях и их влияние на другие психические процессы. «Перенос» оказался основным инструментом в понимании того,

что происходит в душе пациента, в исследовании и восстановлении его ранней истории; раскрытие фантазий переноса и прослеживание их связи с ранними переживаниями и ситуациями текущего момента становится главным средством «излечения».

Повторение ранних ситуаций и их «отыгрывание» в переносе уводит нас далеко назад, за самые ранние сознательные воспоминания; пациент (взрослый или ребенок) часто показывает нам, с весьма драматическими и живыми деталями, чувства, стремления и отношения, присущие не только ситуации детства, но также и самым первым месяцам младенчества. В своих фантазиях по отношению к аналитику пациент находится далеко в прошлом, в начале своей жизни. Проследить эти фантазии в их контексте и понять их в деталях значит получить прочное знание о том, что на самом деле происходило в психике человека, когда он был ребенком. Психоаналитический термин «фантазия» обозначает бессознательное психическое содержание, которое может стать, а может и не стать сознательным.

Следующий важный для нашей темы момент состоит в том, что фантазии также активны в нормальной, как и невротической психике. Иногда многим кажется, что только для «невротика» психическая реальность (т. е. бессознательные фантазии) имеют огромное значение, а для «нормальных» людей их значимость уменьшается до бесконечно малой величины. Этот взгляд не соответствует фактам, наблюдаемым в поведении обычных людей в повседневной жизни, или наблюдаемым посредством психоаналитической работы в ситуации переноса. Различие между нормальностью и ненормальностью заключается в способе обращения с бессознательными фантазиями, в особых психических процессах, с помощью которых они обрабатываются и изменяются, а также в степени прямого и непрямого вознаграждения в реальном мире и приспособления к нему, которых позволяют достичь подобные механизмы.

Фантазия и слова

Теперь мы должны вкратце рассмотреть связь между фантазиями и словами.

Первичные фантазии, представляющие самые ранние импульсы желания и агрессии, выражаются в психических процессах, отстоящих очень далеко от слов и осознанного, связного мышления. Они определяются логикой эмоций. В последующем при некоторых обстоятельствах (иногда в спонтанной игре ребенка, иногда только в процессе анализа) появляется возможность и способность выразить их словами.

Множество доказательств свидетельствует в пользу того, что фантазии активны задолго до появления речи, и что даже у взрослых они действуют наряду и независимо от слов. Значения, подобно чувствам, намного старше, чем речь, и сходны в расовом и детском переживании.

И в детстве, и во взрослой жизни мы живем, чувствуем, действуем и фантазируем далеко за пределами вербальных значений. Например, некоторые из наших снов показывают, какие драмы мы можем переживать, пользуясь лишь визуальными образами. Из примеров рисунка, живописи и скульптуры, а также мира искусства в целом мы знаем, что богатство скрытых значений может скрываться даже в форме, цвете, линии, движении, массе, сочетании форм и цветов или мелодии и гармонии в музыке. В общественной жизни мы на личном опыте убеждаемся в том, что можем многое понимать прямо из выражения лица, тона голоса, жестов1, не пользуясь словами; мы узнаем, как много значений скрыто в том, что мы воспринимаем, часто вообще без слов, а иногда даже вопреки произносимым словам. Все это, воспринимаемое или воображаемое, является набором переживаний (experience). Слова являются средством отнесения к опыту (experience), настоящему или воображаемому, но не идентичны с ним и не могут его заменить. Слова могут вызывать чувства, образы и действия, или обозначать ситуации; это возможно, поскольку они являются знаками переживаний, при этом не будучи их главным материалом.

Фрейд очень ясно выразил эту мысль, неоднократно повторяя, что слова принадлежат только сознательному миру, а не сфере бессознательных чувств и фантазий. Он утверждал, что мы наделяем любовью и интересом реальных людей, а не их имена (Прим. 3.). О зрительной памяти он писал: «...Она ближе бессознательному процессу, чем мысли, оформленные в слова, и, несомненно, старше последних, как онтогенетически, так и филогенетически»2.

Возможно, наиболее убедительным доказательством активности фантазий без слов является существование истерических конверсионных симптомов. В этих известных невротических симптомах больные люди обращаются к примитивному довербальному языку и используют ощущения, позы, жесты и висцеральные процессы для выражения эмоций, бессознательных желаний и убеждений, т. е. фантазий. Психогенный характер таких телесных симптомов, впервые обнаруженный Фрейдом и прослеженный Ференци, подтверждается каждым аналитиком; их прояснение является общим в работе с различными пациентами. Каждая деталь симптома, оказывается, имеет конкретное значение, т. е. выражает конкретную фантазию. Различные изменения в форме и интенсивности ощущений в пораженной части тела отражают изменения фантазии в ответ на внешние события или внутреннее напряжение.

Мы, однако, зависим не только от таких общих, даже весьма убедительных, соображений, полученных от взрослых и детей старшего возраста. Можно собрать достаточно прямых доказательств того, что в психике маленького ребенка фантазии доминируют задолго до того, как их содержание может быть передано словами.

В качестве примера: маленькая девочка (1 год и 8 месяцев) с плохо развитой речью, увидела туфлю матери с оторванной и болтающейся подошвой. Ребенок пришел в ужас и плакал. Почти целую неделю девочка убегала и плакала, если видела мать в любых туфлях, и принимала ее только в ярких домашних тапочках. Несколько месяцев мать не могла носить туфли, вызвавшие первую реакцию. Постепенно девочка забыла о страхе и разрешила матери носить любые туфли. В 2 года и 11 месяцев, однако (спустя 15 месяцев), она вдруг сказала матери испуганным голосом: «Где поломанные туфли мамы?». Мать осторожно сказала, опасаясь нового приступа плача, что она отослала их обратно, а девочка ответила: «Они могли бы съесть меня целиком». «Просящую каши» туфлю ребенок видел как угрожающий рот. Девочка реагировала таким образом в возрасте одного года и восьми месяцев, хотя фантазия могла быть переведена в слова лишь более, чем год спустя. Здесь мы имеем самое очевидное из возможных доказательств, что фантазия чувствуется и переживается как реальность задолго до того, как она может быть выражена словами. Слова, следовательно, являются поздно возникающими средствами выражения внутреннего мира наших фантазий. В то время, когда ребенок может использовать слова (даже примитивные слова вроде «Беби о-о-о-о!»), он уже прошел длинный и сложный путь психических переживаний.

Мы уже вскользь коснулись примеров конкретных фантазий; например, у маленьких детей с ними связаны такие проблемы, как фобии и трудности, связанные с кормлением и испражнениями. К этому можно добавить так называемые плохие привычки, тики, отрицание авторитетов, лживость и воровство и т. д. Мы говорили также об истерических конверсионных симптомах у людей всех возрастов как о выражении фантазий.

Следующим примером могут служить трудности с питанием и пищеварением, головные боли, подверженность простудам, дисменоррея и многие другие психосоматические симптомы. Даже обычные телесные характеристики, не имеющие отношения к заболеваниям, как например, тон голоса во время разговора, пантомимика, походка, характер рукопожатия, выражение лица, почерк и общие манеры прямо или косвенно находятся под влиянием конкретных фантазий. Эти последние обычно очень сложны, связаны как с внутренним, так и с внешним миром, а также с психологической историей индивида.

Примечательно, насколько часто и до какой степени подобные телесные выражения индивидуальных фантазий могут изменяться, временно или постоянно, в процессе анализа. В момент депрессии, например, манера ходить и держать тело, выражение лица и голос, телесный ответ пациента на окружающий мир и других людей будет сильно отличаться от ответа во время возбуждения, отрицания, поражения или попыток контролировать тревогу и т. д. Эти изменения в процессе анализа иногда выглядят довольно драматично. Во внешней жизни люди могут иметь периоды частых ошибочных действий и тенденции к несчастным случаям: падениям, переломам, спотыканиям, потерям вещей1. Нужно только посмотреть на людей в обычной жизни, в метро, автобусе, или ресторане, или семейной жизни, чтобы увидеть бесконечное разнообразие телесных характеров, в частности манер, индивидуальных предпочтений в одежде и речи, и т. д., через которые выражаются доминирующие фантазии и эмоциональные состояния, связанные с ними.

Аналитическая работа дает возможность понять, что означают эти разнообразные детали, какие именно меняющиеся наборы фантазий действуют в психике пациента: о его собственном теле и о других людях, о его телесных или социальных связях с ними, сейчас или в прошлом. Многие из таких телесных черт изменяются, иногда очень заметно, после анализа стоящих за ними фантазий.

Точно так же более широкое социальное выражение характера и личности демонстрирует силу фантазий. К примеру, отношение людей к таким вещам, как время, деньги или собственность, к опозданиям и пунктуальности, возможности давать или брать, лидерству или подчиняемости, пребыванию «на острие событий» или работе в коллективе и так далее и тому подобное, всегда в процессе анализа оказывается связанным с каким-либо набором фантазий. Развитие этих фантазий может быть прослежено через их различные защитные функции в связи с конкретными ситуациями, назад к их истокам в первичных инстинктивных процессах.

Если мы рассмотрим детали того, как другие психические механизмы действуют в психике наших пациентов, каждый механизм окажется связанным с конкретной фантазией или видом фантазий. Они всегда переживаются как фантазии. Например, механизм отрицания выражается в психике субъекта приблизительно так: «Если я не буду замечать его (болезненный факт), он не будет существовать». Или: «Если я не буду замечать этого, никто не будет знать, что оно существует на самом деле». В конечном счете этот аргумент может быть прослежен в применении к телесным импульсам или фантазиям, например: «Если нечто не выходит из моего рта, это означает, что у меня внутри его нет», или «Я могу не допустить, чтобы кто-нибудь знал, что нечто находится у меня внутри». Или: «Хорошо, если оно выйдет из моего заднего прохода как газы или кал, но оно не должно выйти изо рта как слова». Механизм скотомизации переживается как: «Чего я не вижу, в то не обязательно верить» или «Чего я не вижу, не видят и другие, оно не существует».

Механизм навязчивой исповеди (который используют многие пациенты) предполагает следующий бессознательный аргумент: «Если я скажу это, больше этого не скажет никто» или «Я могу восторжествовать над ними, говоря это первым, или получить их любовь, по крайней мере, имея вид хорошего мальчика».

В общем, можно сказать, что Эго-механизмы происходят в конечном счете из инстинктов и врожденных телесных реакций. «Эго является дифференцированной частью Ид». Почти каждый час свободных ассоциаций в аналитической работе открывает нам что-то из фантазий, которые породили (в основном, через символическое образование) и поддерживали развитие интереса к внутреннему и внешнему миру, процесс обучения ему, из которых черпалась энергия для поиска и систематизации знаний о нем. Известно, что, с определенной точки зрения, каждый пример столкновения с реальностью, практической или теоретической, также является сублимацией1.

Сознательная психическая деятельность сопровождается, поддерживается, обеспечивается и находится под влиянием бессознательной фантазии, которая берет начало в детстве, первоначально имеет дело с биологическими процессами и связями и подвергается символическому усложнению (Райкрофт). Фантазии могут иметь разную степень осознанности, и напрямую мы можем иметь дело в первую очередь с сознательными фантазиями. В аналитическом процессе фантазии о происходящем (в прошлом, настоящем и будущем), о себе и о другом возникают у каждого участника психоаналитического процесса, независимо от того, занимает ли этот человек место на кушетке или у ее изголовья. К своим фантазиям аналитик имеет относительно прямой доступ. Сложнее с фантазиями пациентов. Иногда (не так часто) пациенты прямо озвучивают свои фантазии в начале работы. Случается, что мы можем узнать о первых фантазиях пациентов из рассказанных на первых встречах снов. Иногда это происходит, когда фантазии сильно разошлись с реальностью и пациент рассказывает нам об этом несоответствии. Но нередко об этих самых первых фантазиях нам позволяется узнать только в будущем, когда пациентом и аналитиком проделана большая работа вместе. Ну и, конечно, мы знаем о фантазиях пациента, начинающего анализ, из нашего своего собственного опыта прихода в анализ в качестве пациента.

Как и в любых других отношениях, фантазии пациента и аналитика друг о друге присутствуют в более или менее явном виде на протяжении всего периода психоаналитических отношений (и даже после их окончания). В этой работе фокус внимания обращен на начальный этап работы — первые встречи (интервью)

К целям динамического интервью (Gill) относятся:

установление раппорта

оценка психического статуса пациента

укрепление желания пациента продолжать терапию.

На то, насколько успешно могут быть достигнуты первая и третья цели (установление раппорта и укрепление желания пациента продолжать терапию) в большой степени влияет, какого рода фантазии о терапии и аналитике преобладают у пациента в доаналитический период и в начале совместной работы. Вот обзор наиболее распространенных типов фантазий:

Фантазии об изменениях в терапии, о возможности изменений и о себе в будущем

Это именно то, что приводит человека в терапию (но в некоторых случаях может и заставить прервать ее в самом начале).

Позитивные фантазии включают в себя надежду на:

улучшение самочувствия, избавление от страдания;

лучшее понимание себя;

обретение каких-либо качеств, свойств себя, в настоящий момент отсутствующих или заблокированных.

Бессознательные ментальные установки и использование объекта в переносе

• Когда я говорю о переносе, связанном с аналитической сессией, я имею в виду повторение навязчивых стремлений, желаний, чувств, фантазий и бессознательного поведения, первоначально пережитых и оказавших влияние на пациента в отношениях с фигурами, имевшими важность в его/её детстве, которые за-тем переносятся на аналитика.
• В действительности, ритуал терапевтических сессий, защитная установка пациента и/или бессознательные, обусловленными тайными соглашениями, аспекты аналитической пары часто мешают переносу развиваться, как это было бы необходимо.
• В сегодняшнем взгляде на дуэт психоанализа мы не можем игнорировать важность аналитика, его/ее личностные качества, его/её личный контрперенос в развитии переноса пациента и то, как перенос, несмотря на аспекты повторения, эффективно завершается, давая жизнь новым взаимоотношениям с новыми людьми. Это означает, что «ликвидация» переноса, которая стоит за и над интерпретацией̆, реконструкцией и конструкцией, также может произойти через повторный̆ «пересмотр» терапевтических взаимоотношений, нацеленный на оптимизацию рабочего альянса, и поощрения в пациенте самоанализа, следующего за ослаблением первоначальной̆ асимметрии.
• Моя концепция переноса придает исключительную важность взаимоотношениям с объектом. Какой̆ бы ни был пациент, он переживает во время сессии желания, чувства, фантазии, ожидания или потребности, все это приобретает исключительную важность, когда оно направленно на аналитика или переживается в присутствии аналитика. Другими словами, мы можем сказать, что важно, так это — специфичный и самобытный способ, которым пациент идентифицируется, «использует» или «не использует» объект-аналитика, а тот в с свою очередь, оставаясь в позиции слушателя, которая подразумевает и аналитического третьего по Грину (Грин, 1989), должен непрерывно наблюдать, с помощью контрпереноса, этот явный̆ или скрытый̆ способ, которым пациент устанавливает с ним/ней связь.
• . Аналитик, безусловно, должен иметь в виду субъективный опыт, который̆ пациент вместе с ним получает на сессии, и должен осторожно обдумывать комментарии, как позитивные, так и негативные, которые пациент дает в отношении аналитика, спрашивая себя, в какой̆ мере они могли бы быть спровоцированы его/её поведением и личными чертами. Аналитик должен постоянно, надлежащим образом, давать оценку контрпереносу, с тем, чтобы учитывать чувства или эмоции, которые могут наполнять аналитические взаимоотношения, или которые, если они остались непризнанными, могут перерасти в отыгрывание. Несмотря на все отмеченное, необходимо сказать, что в аналитической паре присутствует важная ассиметричная функция. Пока пациент заключает в себе страдания, корни которых в невежестве и непринятии психической правды, аналитик, сам бывший̆ пациентом, является носителем особого, социально легитимного знания в отношении бессознательных процессов, как своих собственных, так и других людей. Это, в достаточной мере, освобождает его от возможных искажающих эффектов бессознательных фантазий и делает его, таким образом, способным оценить, достаточно объективно, дистанцию между частным восприятием и интерпретацией̆ действительности со стороны пациента, иногда ненужной̆ и мешающей̆, и интерпретацией̆ действительности, разделяемой̆ общепризнанным мнением. Например, если пациент начинает сессию, произнося: «Доктор, вы кажетесь раздраженным сегодня», и, если аналитик, оценив собственное настроение, чувствует себя спокойным и отвечает: «Возможно, это вы недовольны мной?», вероятно, как показано опытом, что предположение аналитика, в отношении к проекции, звучит более убедительно, чем предположение пациента.

Перенос и бессознательные ментальные установки

• С тех пор, как Стрэчи написал свою классическую книгу о мутационных интерпретациях (Стрэчи, 1934), бесконечный̆ поток психоаналитической̆ литературы подтвердил факт того, что одним из основных инструментов аналитика в работе является интерпретация переноса, и даже, когда интерпретируемые действия не относятся конкретно к переносу, это, тем не менее, присутствует на заднем фоне.
• С одной̆ стороны, у нас имеется аналитическое слушание и контрперенос аналитика, с другой̆ стороны, у нас есть слова, невербальные коммуникации, проективные идентификации пациента. В процессе сессии аналитик собирает данные, которые кажутся значимыми, чтобы, в свою очередь, использовать их в определённый̆ момент при формулировании интерпретации.
• Среди клинических данных, описывающих перенос, особенно когда это не очевидно, на мой взгляд, имеют место быть бессознательные психические установки, которые характеризуют использование объекта пациентом во время сессии.
• Термин «установка», если мы исключим Юнговское использование термина в его теоретизации психологических типов, не имеет отношение к психоанализу, а скорее, к социальной̆ психологии, где он используется в значении склонности реагировать заранее обусловленным, относительно неизменным способом на объекты и ситуации (Мак Гир, 1969). По-моему, эту концепцию можно успешно приложить к психоанализу, особенно в определенных аспектах переноса. Я полагаю, было бы гораздо полезнее для аналитика позже, с помощью приемов наиболее ему удобных, исследовать бессознательные ментальные установки, своего рода характерлогичные экспрессии переноса, которые, скрываясь за текстом проявлений, характеризуют тайный̆ способ, с помощью которого пациент использует аналитика. В этом значении термин установка используется, в частности, с прилагательным «психический̆», который̆ отличает его от термина, используемого в социальной̆ психологии, имеющего тенденцию определять внешний̆ характер. Я приведу два клинических случая, чтобы проиллюстрировать то, о чем я говорю.