Поле мысли · статья

Молчание в психоанализе

Безруких А. В.

психолог-консультант психоаналитического направления · 26 мин чтения

Аннотация

Что на самом деле происходит в кабинете, когда замолкают. Автор прослеживает, как молчание понимали в психиатрии и психоанализе — от сопротивления у Фрейда и Ференци до работ Рейка, Гринсона и Балинта, — и предлагает видеть в нём не только защиту, но и временную контролируемую регрессию, которая помогает эго развиваться и интегрировать опыт. В статье разбираются страх молчания и его корни в раннем детстве, молчание терапевта как вместилище тревоги, телесный контрперенос, работа с пациентами с аутистическими ядрами и «недоступным бессознательным», а также клиническая иллюстрация.

«…речь, когда есть у нее слушатель, не остается без ответа никогда, даже если в ответ встречает только молчание»
Жак Лакан

Молчание как речь

«Молчание — золото» и элемент речи. Это и вопрос и ответ. Это стремление «к» и стремление «от» — амбвивалентность. Молчание, пауза — часто момент выразительной подачи того, что должно дозреть, дождаться момента и вспыхнуть крешендо. Важно не закрыть ладонями уши и не отвернуться от неожиданно наступившей тишины и не избегать разрушением молчания, того, что зреет за ней. Аналитику важно быть открытым мощному порыву бури, который следует за затишьем.

Как и встречи, речь требует пунктуации, той — в которой молчание занимает важнейшую роль как инверсия произносимого. Молчание всегда сопровождает речь как оборотная сторона, ведь когда мы говорим об одном, мы всегда молчим о другом.

Молчание в психиатрии и психоанализе

Большинство направлений психологии уделяет очень мало внимания изучению молчания и его значению в развитии человеческой личности. Описательная психиатрия определяла молчание в феноменологическом плане как острую форму психопатологии, в частности, кататонию («ступор»), задержку речи, тихую депрессию и детский аутизм. В данном контексте молчание пациента, то есть его неспособность использовать язык как форму коммуникации, приравнивается к свидетельству психоза, потере чувства реальности или яркой форме ухода от действительности.

Психоанализ и динамическая психотерапия подчеркивают важнейшую роль вербализации в терапии как средства достижения понимания и проникновения в глубины «я». Покой и молчание нередко интерпретируются как сопротивление, защитный блок, настороженность и препятствие на пути самореализации и интеграции.

Переживание молчания представляет собой таинственный феномен. В литературе по психоанализу есть ряд значительных работ, способствующих пониманию молчания. В большинстве психоаналитических исследований молчание рассматривается как форма подавления, сдерживания; сопротивление перенесения и сильная регрессия эго. Лишь несколько авторов подчеркивают объединяющий, творческий и адаптивный аспекты молчания.

Молчание и страх разлуки

Я предполагаю, что молчание представляет собой временную, контролируемую, глубокую регрессию, способствующую эго в развитии, адаптации и интеграции. Эта контролируемая регрессия помогает человеку заново пережить единение с более ранним объектом любви на довербальном уровне психосексуального развития, что сходно с регрессией на службе эго в творческих процессах и в ситуации психоанализа. Повторное переживание ранней кумулятивной травмы в условиях молчания повышает способность индивидуума справляться с ранними травматическими опытами вне границ вербализации.

Мы знаем, что дети в возрасте до 6 месяцев приравнивают молчание к отсутствию матери и, оставшись в одиночестве, проявляют явные признаки страха и тревоги. Боулби (1960) определяет этот феномен как «страх разлуки». Дети этого возраста успокаиваются, когда слышат голос матери, даже если она находится в соседней комнате. Прежде чем заснуть, ребенок находит покой в звуке материнского голоса, когда же подобное утешение отсутствует, малыш ощущает одиночество и беспомощность.

На втором году жизни дети часто страдают временными формами нарушения сна. Эти нарушения часто представляют собой вполне нормальное явление для данной фазы развития и связываются со страхом утраты контроля и чувством брошенности (Fraiberg, 1950, 285). Отход ко сну, как правило, влечет за собой расставание с матерью, тишину, темноту и молчание, а потому вполне очевидно, что дети связывают молчание и состояние покоя с разлукой и одиночеством.

Страх перед молчанием, как в детстве, так и во взрослой жизни, может быть связан с испытанным в младенчестве страхом расставания с матерью. Уклонение от психологического наблюдения и изучения молчания может уходить корнями в подавленный бессознательный страх перед самим молчанием.

Что о молчании писали классики

Психоанализ внес определенный вклад в понимание роли молчания как формы коммуникации, обладающей многоуровневыми значениями. Фрейд (1912) связывал молчание пациента с перенесением и сопротивлением:

Опыт показывает — и этот факт может быть подтвержден многократно — что если поток свободных ассоциаций пациента останавливается, его можно возобновить, убедив пациента в том, что в данный момент он находится во власти ассоциаций, связанных непосредственно с терапевтом или чем-то из его окружения.

В комментарии к данному утверждению Фрейд добавляет: «… я имею в виду действительное исчезновение свободных ассоциаций, а не намеренное замалчивание их пациентом из-за обычного недовольства». Фрейд серьезно интересовался молчанием пациента, поскольку оно нарушает «фундаментальное правило психоанализа, которое гласит, что все, что приходит на ум, должно быть произнесено без попыток критической оценки…». Таким образом, Фрейд рассматривал молчание пациента во время сеанса психоанализа как «самое мощное сопротивление», имеющее отношение к феномену перенесениия (с. 101).

Ференци (1916—1917), говоря о роли вербализации как формы освобождения от инстинктивных желаний, определял молчание пациента вкупе с симптомами навязчивых идей как признак анального эротизма. В данной формулировке молчание рассматривалось как анальное сдерживание, сокрытие, отгораживание и удержание чувств внутри себя. В данной ситуации пациента необходимо стимулировать к преодолению молчания.

Задачей понимания психологического значения молчания и воздействия молчания аналитика на ситуацию перенесения в 1926 г. занимался Рейк. На заседании Венского общества психоаналитиков он выступил с докладом под названием «Психологическое значение молчания». Он особенно подчеркивал следующее:

Центральным звеном анализа в любом случае остается разговор, однако было бы ошибкой связывать эффект анализа только со словом. Полагаю, было бы правильней сказать, что психоанализ раскрывает силу слова и силу молчания. Теме разговора в психоанализе уделяется так много внимания, что эмоциональный эффект молчания остается совершенно не раскрытым.

Иногда, несмотря на молчание, пациент может невольно раскрыть мотив или содержание молчания своей позой, движениями и выражением лица. Рейк также рассматривал реакцию пациента на молчание психоаналитика: «Если от реакции пациента мы перейдем к молчанию аналитика, то с самого начала становится понятно, что в ходе лечения отражается сжатое повторение прежнего опыта. В этот момент как бы происходит возвращение чувств, которые играли большую роль в отношениях пациента к прежнему объекту любви — от первоначальной нежности к горечи воображаемого или действительного отказа».

Рейк подчеркивал, что для психогенетического формирования способности переносить молчание существенную роль играет связь человека с объектом: «…практика психоанализа показывает, что за страхом молчания стоит бессознательный страх потерять любовь, люди часто говорят, потому что не могут вынести молчания».

Работы Криса (1952; 1956), Балинта (1958), Гринсона (1961; 1966) и Нахта (1964), в которых авторы ясно и четко показали синтетическую и интегрирующую функции молчания, значительно обогатили литературу по психоанализу. Наиболее обширное изучение молчания с точки зрения психоанализа было представлено в сборнике под редакцией Ловенштейна (1961) «Молчащий пациент». В книге представлены серьезные исследования Арлоу, Гринсона, Луми, Ван дер Хейд и Целигса.

Арлоу (1961) утверждал: «Молчание в ситуации анализа отличается от остального молчания. Оно обладает уникальным качеством в силу той особой связи, которая устанавливается между пациентом и психоаналитиком». Молчание пациента он рассматривал как способ сознательного сокрытия информации, вызванный глубокой связью между пациентом и психоаналитиком и мотивированный чувствами «…стыда, страха, озлобленности, гнева…»

Далее Арлоу определял молчание как признак регрессии на довербальный уровень психосексуального развития и проявление временных расстройств эго.

В дальнейшем ходе регрессии могут возникать как производные довербальные переживания или чрезвычайно сложные эмоциональные состояния и физические ощущения. Возможны ситуации не просто затруднительные, но такие, для которых с трудом можно найти необходимый запас словесных образов… Молчание во время сеанса психоанализа по сути своей является более или менее продолжительным нарушением эго.

Гринсон (1961) указывал, что молчание далеко не всегда является признаком сопротивления, но «…способно само быть содержанием того, что старается передать пациент». Он считал, что пациент может передавать травмирующие воспоминания об увиденных или услышанных сексуальных отношениях родителей в форме беспокойства, возбуждения и «молчания с широко открытыми глазами». В клиническом плане он отмечал, что «молчание с открытыми глазами, скорее всего, берет начало в ненависти и отрицании, а молчание с закрытыми глазами, как правило, происходит от любви и согласия».

Пациент часто реагирует на аналитическую интерпретацию посредством молчания, словно ему требуется «время молчания», чтобы почувствовать, понять и усвоить новое восприятие. А вот следующее за интерпретацией продолжительное молчание пациента обычно является реакцией на несвоевременность или ошибочность интерпретации.

Ван дер Хейд (1961) считал, что «опыт разделенного, взаимного молчания терапевта и пациента иногда перевешивает по важности смыслового содержания. На самом деле анализ не сдвигается с мертвой точки, пока разговорчивый пациент не замолчит». Он связывал подобное молчание с оральностью и отмечал, что оно наиболее характерно для пациентов в состоянии регрессии.

Таким образом, в более ранних исследованиях молчание понималось по-разному: как сопротивление перенесению, как отстраненность, как острое регрессивное слияние или борьба с аналитиком за власть и контроль. Цель аналитика заключалась в том, чтобы правильно понять молчание пациента и помочь преодолеть его, облечь в слова мысли и фантазии. Молчание не воспринималось и не рассматривалось как адаптивный, интегрирующий или творческий опыт.

Тело аналитика, контрперенос и мечтательность

Балинт (1958) говорил: «Я имею в виду молчаливого пациента, который является нерешаемой проблемой для нашего анализа. Обычный аналитический подход рассматривает молчание просто как симптом сопротивления некой бессознательной информации, берущей начало или в прошлом пациента, или в реальной ситуации перенесения. Необходимо добавить, что данная интерпретация почти всегда оказывается верной. Но, кроме того, мы можем наблюдать за самим процессом со стороны. Возможно, если изменить наш собственный подход, перестать понимать молчание как симптом сопротивления и перейти к изучению его как возможного источника информации, мы сможем узнать нечто новое об этой сфере сознания.

Сегодня признается следующее: сознательное и бессознательное давление на аналитика (основанное на переносе) может вмешиваться в его работу, но также может служить бесценным источником информации о бессознательной душевной жизни пациента — и в частности в его внутренних объектных отношениях.

Наше ощущение мира опосредовано не только интеллектуально: оно также сообщается непосредственным опытом тела. Во время сессий я часто испытываю неприятные физические ощущения: сильное мышечное напряжение, неловкие физические ощущения и позывы. Находясь под сильным бессознательным влиянием защитных механизмов пациентов, я часто сталкивался со случаями проявления мистического соучастия. Мне кажется, что данный архаичный механизм защиты через соматические реакции в теле аналитика сообщает очень важную информацию о раннем периоде жизни пациента и степени его психологической нарушенности. Локализация этих реакций символически связана со спецификой проблем пациента. Я также полагаю, что способ коммуникации, в котором тело становится посредником для встречи двух людей открывает возможность для более глубокого взаимодействия пациента и терапевта. Это явление воплощенного в теле контрпереноса как способ аналитического исследования, который помогает вводить в отношения аналитика и пациента различные проявления психики и множественные уровни общения. Непосредственное переживание телесного контрпереноса может говорить о неспособности сознания пациента совладать с непереработанными аффектами. Данное «влияние» является соматическим вариантом передачи психической инфекции или химической реакцией, о которых писал Юнг во время обсуждения динамики бессознательного взаимодействия пациента и аналитика. Он описывает встречу двух людей как процесс смешивания химических веществ и говорит о способности терапевта находиться под воздействием психики пациента для создания весьма важного «органа для сообщения информации», который можно использовать в терапевтических отношениях. Во взаимодействии бессознательного пациента и аналитика, может быть установлен контакт между их психическим и соматическим бессознательным. Таким образом, соматические переживания аналитика могут представлять собой результат телесного контрпереноса из-за соматического бессознательного пациента так же, как образы и эмоции, возникающие у аналитика, являются откликами на психическое бессознательное пациента. Слова всегда используются как означающие что-либо. Они участвуют в создании конкретной среды, в которой происходит терапия; но иногда они оказывают давление настолько сильное, что оно становится почти физическим, как будто к кому-то действительно прикасаются, обнимают, отталкивают или баюкают. Иногда при рассказе клиента у нас могут физически заболеть голова, уши и т. п. А иногда и тишина заставляет чувствовать себя пленником невыносимой смирительной рубашки или запертым в клаустрофобном безвременном пространстве.

Эти ситуации сопряжены с серьезной трудностью символизации, чтобы восстановить движение, путь к символизации может проходить через способность терапевта поддерживать способность воображения, но еще раньше — через способность к чувственной мечтательности: «не мышление или фантазирование, а воспоминание и переживание» внутреннего ощущения, как говорил Огден в 1989 году. В терминах бионовской модели аналитического поля чувственные грезы являются способом осуществления первоначальных преобразований в направлении мысли. Теория поля Биона может помочь нам, дереализуя любой текст, в том числе написанный в теле, соотнося ощущения с бессознательной фантазией, что позволит нам понять то, что чувствует пациент, это вхождение в эмоциональное поле, установленному терапевтом и пациентом вместе. Тело является воплощенной метафорой. Если метафора — это то, как создаются мысли, даже самые абстрактные, то тело — это мысль. Мы фокусируемся на слове, потому что язык гораздо ближе к полюсу абстракции и менее двусмыслен, чем язык тела. Поступая так, мы часто жертвуем, по крайней мере частично, эмоциями и телом.

Молчание терапевта

Вообще, значительная часть психотерапевтической работы совершается благодаря молчанию. Анализ психотерапевтических сессий свидетельствует о том, что чем больше говорит терапевт, тем меньше пациент.

«Как воды рот набрал» — молчит клиент, который сдерживает слезы. Глаза увлажняются и немного краснеют и, кажется, что если проронишь хоть слово — слезы хлынут так, что успокоиться уже не получится. Тогда клиент сохраняет молчание, оберегая себя от боли, если не верит, что может её выдержать. А иногда, клиенту нужно молчать, чтобы решиться на что-то, чтобы побороть сопротивление и сказать то, что озвучивать не хотелось бы. А может быть клиент дает понять, что обижен или злиться на терапевта; может он грустит или переживает аффект, который не может облечь в слова. А иногда, ужас и боль пережитого больше всяких слов и говорить просто не к чему.

Все мысли, ощущения и чувства концентрируются на том, что сейчас происходит с клиентом и в отношениях терапевт-клиент. О чем нужно молчать? Почему так важно не говорить? Что хочет быть скрыто? Как слово может помочь или помешать? Когда молчит терапевт, он думает о том, что сказать, иногда, переживает растерянность и взвешивает своевременность интерпретаций. Грустит вместе с клиентом, выдерживает паузу, чтобы дать возможность высказаться, думает о клиенте, вспоминает его историю, связывает внутри себя события и переживания прошлого опыта клиента. Тогда молчание — это сосуд, который вмещает в себя тревогу и помогает выдерживать её. Так легко пуститься в борьбу с этой тревогой при помощи слов. Так происходит в жизни, со всеми привычными «не волнуйся, все будет хорошо, успокойся». Кому на самом деле помогают эти фразы? Тому ли, кто переживает или тому, кому кажется, что надо срочно утешить. Тревожно быть рядом с человеком, не зная, чем ему помочь и как успокоить. Тревожно просто быть в этот момент, признавая свою человеческую ограниченность и даже беспомощность. «Молчание — знак согласия». Терапевт согласен быть в этот момент со всем чувствами, которые приходят. Терапевт согласен сомневаться и не знать также, как не знает клиент. В молчании терапевт может предложить опыт того, что не знать и сомневаться — такая же часть жизни, как и все другие. Так естественно быть растерянным человеком. Так естественно быть рядом с другим. «Я не знал, что происходит, и это было моим единственным очень важным знанием, и в течение последующих сеансов я решил замолчать и слушать. И я слушал, потому что раньше не делал этого. Я слушал ушами; я слушал телом; я выключил свой разум на сколько это возможно и слушал ногами; и я прислушивался к тому, что оставалось» Дж. Бернстайн.

Терапевт своим молчанием углубляет контакт, разделяя с пациентом чувство невыразимости переживаний в словах, тем самым легализируя эти переживания, подтверждая их реальность. Он поддерживает его в усилиях полно пережить страдание, в противовес словесного проговаривание его. Он также дает понять, что пациент имеет достаточно времени, чтобы «побыть со своим горем», не избегая тягостных переживаний. Итогом совместного молчания становиться обретение пациентом нового и волнующего чувства общности, того, что мы называем чувством «МЫ». В полном скрытого волнения молчания пациент наконец-то начинает вылезать из привычной тюрьмы одиночества.

Аутистические ядра и «недоступное бессознательное»

Лечение пациентов с серьезными трудностями в символизации представляет собой загадку. Как мы можем найти способ общаться с кем-то, чья репрезентативная функция серьезно нарушена, до такой степени, что он не в состоянии придать опыту личный смысл? Как мы можем начать выстраивать нити из опыта, пусть даже небольшого, обмена эмоциями, а затем сплести их вместе с пациентом и для пациента в ткань мыслей? Если восстановление дефицита символизации и репрезентации зависит от интерсубъективных отношений, а пациент упорно избегает любых контактов, как может продвигаться лечение? И что делать, когда пациент — а иногда и аналитик — не имеет в своем распоряжении языка, с помощью которого можно было бы построить эту связь? Эти трудности очевидны у явно психотических пациентов, но есть и другая категория пациентов, которых очень трудно лечить: невротические пациенты, обладающие аутистическими барьерами или аутистическими ядрами (S. Klein, 1980). У этих пациентов не проявляются тяжелые симптомы наиболее серьезных случаев, а их когнитивные функции в некоторых областях обычно хорошо сохранены. Тем не менее, проблема, которую они представляют, заключается в том, что они страдают от дефицита своей мыслительной способности, которая возникает из-за травм, хранящихся в так называемом «недоступном бессознательном».

Бион (1997) утверждал, что наряду с сознательными и бессознательными состояниями ума существует третья психическая категория, которую он называет «недоступной». Он связывает эту ментальную категорию, которая никогда не была психически репрезентирована или осознана, в основном с внутриутробной жизнью и предполагаемым типом примитивной формы проективной идентификации.

Теперь мы знаем, что имплицитные и эксплицитные воспоминания хранятся в разных нейроанатомических структурах, соответственно подкорковых и корковых. Первое — единственная память, «доступная» в первые два года жизни. Это означает, что наиболее архаичные мнестические следы, в том числе относящиеся к самым ранним травмам, могут быть зарегистрированы только в нерепрезентативной форме. Бион предложил использовать термин «недоступное бессознательное» для общего обозначения всех этих систем базовой и примитивной памяти. Поскольку эти следы не могут быть вербализованы или когда-либо осознаются (в качестве воспоминаний, которые могут быть представлены и вызваны как «мысли»), возникает вопрос, как их можно вызвать в аналитическом сеттинге, чтобы мы могли помочь нашим пациентам работать. Их можно найти в сновидениях и, конечно же, в переносе. Но что делать, когда пациент не видит снов или кажется, что переноса вообще нет? Что мы можем сделать в условиях, когда вместо того, чтобы комментировать просматриваемый фильм и работать над его сюжетом, нам сначала нужно починить собственно устройство, проецирующее образы на экран разума, то есть альфа-функцию пациента? Я предполагаю, что репрезентативные дефициты, связанные с довербальными травмами, которые порождают аутистические или психотические ядра в личности пациента, «прокладывают себе путь» к стадии пре-репрезентативности через проективную идентификацию, действие и разыгрывание. Они также могут проявляться в общем ощущении пустоты и лишений; в скудости речи или относительной неспособности думать или выражать эмоции. Такие пациенты кажутся застывшими и застрявшими. Через какое-то время эта пустота может превратиться в полноту эмоций, которые переполняют и переполняют аналитика и пациента по мере того, как прорывается страх, скрывающийся за аутистическими ядрами. Когда это происходит, решающее значение имеет способность аналитика контейнировать и мечтать. Мечта аналитика, связанная с аутистическими ядрами в сознании взрослых пациентов, а также с психотическими элементами характеризуется определенным мощным, «галлюцинаторным» сенсорным качеством. Это может представлять собой не только важнейший инструмент для доступа к этим негативным областям разума, но и возможность произвести трансформацию пациента.

Мечта аналитика может постепенно привести к образности у пациента, и чем более сенсорным является качество мечтаний аналитика, тем выше степень мыслимости, достигаемая пациентом в отношении травм, возникающих на невербальных стадиях. Мечтательность — это место, где пересекаются частично заблокированная способность пациента видеть сны. Таким образом, основное вмешательство аналитика в этом контексте является не столько интерпретацией (т. е. декодированием или облечением в слова), даже если с точкви зрения классической психоаналитической теории его можно было бы описать в значительной степени как интерпретацию вперенос. Скорее, это отражает часто безмолвную, спонтанную внутреннюю проработку спроецированных эмоций пациента и собственных эмоций аналитика, вызванных проекциями пациента, которые подталкивают нас к склонности к фантазиям и разыгрыванию базовых допущений, т. е. к бессознательной фантазии.

Есть пациенты, которые почти никогда не приносят сны на сеансы и склонны бесконечно и монотонно повторять одни и те же истории из своей повседневной жизни. Они лишают слова смысла, превращая их в простые чувственные элементы — тусклые, пустые тона, лишенные аффективного значения. Из-за их крайней хрупкости попытки внести что-то новое в их засушливые ментальные ландшафты могут восприниматься как болезненные. Они воспринимают близость как угрозу и допускают только эмоции лилипутского масштаба. Они кажутся потерянными в двухмерной реальности, в сером мире, где нет ни историй, ни персонажей (а когда они иногда говорят о персонажах, это не привлекает). Сцена их ума кажется пустой. Столкнувшись с такими пустынными сценами, преобладающее чувство аналитика состоит в том, что он проводит унылый, безнадежный анализ, лишенный живых образов, которые нас волнуют. Все эмоции как будто засасываются в черную дыру.

Подобно черным дырам, аутичные ядра создают вокруг себя зоны, не поддающиеся контакту и обмену. Здесь захваченный свет — это эмоции, а излучения, которые отражают и выявляют существование аутистических ядер, — это турбулентности, создаваемые в аналитике. Эти потрясения — неизменно возникающие в моменты, когда вот-вот должен быть установлен новый баланс — позволяют нам видеть вещи. Здесь все происходящее характеризуется негативностью: кажется, что «ничего» не происходит. И все же, несмотря на это, аналитик начинает ощущать сильное и почти невыносимое напряжение. Сессии могут быть пронизаны ощущением застоя или смерти. В то время как разум аналитика мощно задействован как вместилище, мы как будто присутствуем при катастрофе коллапса времени или здания, внезапно взорвавшегося из-за резкого увеличения давления на его поверхность. Какой же инструмент следует использовать, чтобы сделать видимыми ужасные силы, действующие на поверхностях психики? Как мы можем уменьшить их до приемлемого уровня? Ответ заключается в том, что аналитик должен каким-то образом пережить (пережить) этот коллапс и посредством мечтаний попытаться трансформировать эту негативность в образы и мысли, восстанавливая преемственность, темпоральность и смысл. В аутичных областях сознания давление, которое я пытаюсь описать, связано с дразнящей и опасной природой объекта. Субъект отчаивается существовать в желании другого и, таким образом, быть признанным и стать живым. Именно по этой причине, хотя отношения жизненно важны для пациента, он отказывается от всех их предложений. Внутреннее страдание чрезвычайно сильно, но хорошо скрыто. Его можно сравнить с состоянием агонии или предсмертным состоянием, но это состояние, которое пациент почти не ощущает, по крайней мере вначале, и которое лично аналитик воспринимает как скуку, бесполезность и клаустрофобные ощущения. Аналитика могут преследовать сомнения, страх оказаться в ловушке, опустошенным и без ресурсов, изо всех сил пытающимся сохранять самообладание, оставаться неподвижным, живым или бдительным. Время никогда не проходит. Он останавливается, тает, как часы на знаменитой картине Дали. Но даже эти чувства можно рассматривать как перевод и репрезентацию неясной, но сокрушительной угрозы, тревожащей пациента, который как бы ощущает парализующее присутствие Годзиллы, не видя его, потому что чудовище огромно и возвышается над ним. Эти переживания могут также оказаться опасными для аналитика, который должен сопротивляться искушению замкнуться в зеркальном отражении своего собственного аутизма, отключить внимание, сбросить напряжение и уйти к своим личным мыслям, чтобы выжить. Поэтому от аналитика требуется много терпения и знание того, что трансформации — если они происходят — могут быть болезненными и в течение длительного времени едва заметными. Аналитик нуждается в постоянном и очень тесном контакте с этими пациентами в смысле поддержания, расширения и укрепления их хрупкого нарциссизма, при этом уважая их потребность в самозащите в стазисе, чтобы избежать чрезмерной стимуляции. Таким образом, к гиперчувствительности таких пациентов, защищенных щитом аутистического функционирования, лучше всего подходить, когда аналитик кропотливо старается обнаружить мельчайшие признаки движения там, где все кажется неподвижным, выискивая элементы роста там, где только кажется, что они есть. остановленное развитие — дающее надежду и доверие, даже когда скептицизм может показаться наиболее разумным отношением.

Когда аналитик показывает пациенту его собственную способность переносить фрустрацию, его «веру» в то, что можно придать вещам смысл, и его «метод мышления», это дает пациенту возможность интернализировать трансформационный опыт. Образ, используемый Ферро (2006) для описания вмешательства аналитика в аутистические состояния, — это образ «напряжения». Если напряжение интерпретации слишком велико, оно может вызвать неустойчивое напряжение в поле отношений, что может привести к коллапсу этого поля. Когда это происходит, это означает, что аналитик не смог использовать адекватный «ступенчатый преобразователь» для снижения интенсивности и воздействия своего вмешательства.

Вместо того, чтобы отражать как зеркало, аналитик должен пытаться отражать, представляя свой собственный ум как функцию или местонахождение аналитического поля и пытаясь обнаружить его бессознательные измерения. В самом деле, мечтательность может считаться эквивалентом слегка сверхъестественного ощущения, при котором, когда бессознательное выходит на поверхность, мы можем ощущать его как нечто, находящееся не «под» или «сзади, но внутри сознания. Именно путем создания глубокой (сомато-психической) связи с пациентом аналитик может помочь пациенту расширить как область «мыслимости», так и область его собственного психического вместилища, при этом вместилище и вмещаемое понимаются как находящиеся в диалектическом отношении друг к другу, сравнимом с обратимой динамической фигурой/фоном.

Мы можем постараться не выкидывать пациента из аутичной оболочки. Такие моменты требуют, чтобы терапевт уделял пристальное внимание своим собственным эмоциональным реакциям, физическим впечатлениям и образам, возникающим в его уме, предполагая, что каждый элемент представляет собой личный, невербальный комментарий того, что происходит. В некоторых случаях этот поток ассоциаций может быть вербалезован. Например, как психолог, которого играл Брюс Уиллис в «Шестом чувстве», имея дело с одиноким немым мальчиком, терапевт может просто описать, что он видит или что, по его мнению, происходит.

Остается добавить, что профессиональное владение молчанием, требует от терапевта всей палитры контрпереносных чувств, включая собственные тенденции к слиянию и со-зависимости. В противном случае, мощные разряды эротических и агрессивных чувств пациента рискуют вызвать слишком сильный резонанс и личную вовлеченность терапевта, превращая его самого в «скрытого» пациента.

Клиническая иллюстрация

Например, с одной пациенткой сразу после встречи у меня появляется сильная тошнота, то это означает, что сессия была сложной, и мне надо вспомнить и проанализировать свои контрпереносные реакции. Я задумалась о первом впечатлении от пациентки, которое повлияло на меня и аналитические отношения: контраст между грустным и растерянным взглядом и сияющей, но почему-то холодной улыбкой. Возможно, это означает, что ее психическая боль никак не выражалась, ее скрывал фасад расслабленного дружелюбия и позитивного отношения. Во время наших первых сессий меня несколько смутил контраст между тем, насколько легко мы пришли к взаимному согласию относительно графика встреч и правил терапии, и ее поведением, которое теперь я рассматриваю как внутренний саботаж. Ее непрерывная речь и монотонность голоса сбивали меня, создавая своего рода психический шум, который мешал символически интерпретировать ситуацию и возникающие ощущения. На меня действовала ее манера слишком детально описывать повседневные события и огромное количество сновидений, кажется, это был ее способ контролировать наши встречи, чтобы наполнять их материалом и удалить себя из наших отношений. С одной стороны, поведение пациента на первых сессиях не давало нам встретиться по-настоящему; с другой стороны, моя тошнота могла быть результатом сильного контрпереноса из-за воздействия коммуникативного аспекта проективной идентификации. Тошнота позволила мне заметить отщепленный комплекс, который ведет себя как «своего рода тело» со «своей собственной физиологией». Как утверждал Юнг на семинаре о снах, если акт приема пищи символически связан с усвоением комплексов, мой телесный контрперенос мог отражать неспособность пациентки интегрировать эмоциональное содержание, которое на уровне сознания воспринималось как смущающее и угрожающее. Таким образом, несмотря на несколько обманчивое желание идти мне навстречу, у пациентки было сильное бессознательное сопротивление аналитическим отношениям, через проективную идентификацию она просила меня взять на себя обязательство быть с ней в отношениях, хотя эта просьба имела тревожный и дестабилизирующий характер.

Через некоторое время у пациентки снизился уровень интеснивности сновидений.

Снижение количества снов соответствует их постепенно возрастающей значимости в результате снятия защит, что ведет к большей открытости по отношению к терапевтическому процессу. Пациентка сказала, что она очень любит хот-доги, однажды съела столько, что ее начало тошнить. Я тут же вспомнила свою тошноту во время наших первых сеансов. Затем она начинает очень подробно рассказывать о последних событиях, ее голос настолько монотонный, что у меня начинается сильная сонливость. Я вспоминаю жаркий день в августе, когда я была в центральном парке и ела на скамейке вкусный хот-дог. Вдруг я вижу в воображении эрегированный пенис собаки. Сила этого образа пробуждает меня от оцепенения. Значение хот-дога становится понятным только когда я связываю образ собаки в состоянии сексуального возбуждения. Я тут же вспоминаю сон про собаку, который был 2 года назад. Я решаю вмешаться:

Я: Помните, вы рассказывали мне сон о злой собаке? Теперь вы рассказываете о хот-доге…

Я полагаю, что моя сонливость и внезапное физическое оцепенение можно рассматривать не только как контрпереносную реакцию, но и как указание на новую возможность коммуникации между мной и пациентом. Это «положительный эффект сна». По словам Натана Филда, сон способен активировать полезную «близость от совместного сна», которая могла отсутствовать в опыте пациента как «взаимопонимание между матерью и ребенком». Мои «чувства скуки и сонливости» привели меня к чувству глубокого страдания, пережитого пациенткой в детстве. Образ злой собаки, вероятно, возник в связи с близкими отношениями, которые сложились между мной и пациенткой в течение первых 10 месяцев анализа. Как только у меня появился образ хот дога, я смогла связать его с предыдущим сном. Таким образом, тошнота, которую я чувствовала во время первых сеансов, кажется, связана с неспособностью психической системы пациентки сдерживать эти детские переживания и последующие соматические нарушения, которые они вызывали. Также она могла выражать подсознательное отвращение пациентки из-за того, что ее гомосексуальные фантазии могут вторгаться в аналитические отношения (что и произошло через три года после начала анализа). Таким образом, интеграция проекций пациента благодаря работе с телесным контрпереносом аналитика, должна быть направлена на развитие способности терапевтической пары получать доступ к бессознательному полю взаимодействия между психикой и сомой, которое способно запускать что-то новое. Способность аналитика чувствовать свое «тело и разум» может помочь терапевтической паре увидеть «интерактивную природу аналитических взаимоотношений, в которой терапевт и пациент влияют друг на друга и на бессознательное» Юнг пишет следующее: «Я считаю, что психическое напряжение, создаваемое соматическим воздействием, можно рассматривать как первый шаг пробуждения либидо родства, стимулируемого реинтеграцией «отщепленных, шизоидных частей психики, содержащих в себе эдипальную и доэдипальную сексуальность. Аналитик должен получать бессознательные сообщения от своего тела или интерпретировать те, которые проявляются в теле пациента, чтобы оставаться там, где сексуальность можно рассматривать с точки зрения безличных связей. Поэтому я считаю, что возникновение этих соматических реакций следует рассматривать на двух отдельных уровнях: с одной стороны, эти телесные ощущения могут быть связаны с появлением в анализе эдипальной и доэдипальной сексуальности пациента по отношению к его родительским фигурам, с другой стороны, они могут представлять собой прямой доступ в область соматического бессознательного.