Символизация в детском психоанализе

Наблюдая за развитием привязанности ребенка к матери, мы встречаемся со следующим интересным явлением, которое позволит нам уточнить предыдущее утверждение. Обсуждая телесные потребности, мы заключили, что младенец не может самостоятельно удовлетворить их.

Теперь мы отметим, что из этого правила есть исключения. Действительно, младенцу приходится полагаться на мать в вопросах чистоты, пищи, регуляции температуры и положения тела, но при этом немаловажно, что он может доставлять себе определенное удовольствие самостоятельно, заменяя отсутствующую мать какой-либо частью своего тела. Он может сосать свой большой палец, если рядом нет груди или бутылочки с молоком; это, разумеется, не удовлетворит его голод, но вызовет приятные ощущения в ротовых рецепторах. Когда рядом нет матери, ласкающей тельце ребенка, его собственная возня, потирание и почесывание кожи, ушек, любых частей тела вызывают эротические ощущения кожи и доставляют удовольствие.

Потирание и надавливание половых органов вызывает эротическое удовлетворение (удовлетворение мастурбационного типа / аутоэротическое удовлетворение / эротическое самоудовлетворение). Когда мама не покачивает малыша, раскачивающиеся ритмические движения могут осуществляться и без ее помощи. Любой наблюдатель, в течение определенного времени и без предубеждений следящий за малышом, обнаружит, что это побуждение доставлять себе своими собственными усилиями разнообразные приятные эротические ощущения, исключительно при помощи своего собственного тела (даже если иногда и используются некоторые предметы, такие, как уголок одеяла, подушка, пустышка и пр.), играет значительную роль в жизни каждого младенца.

Как объективные внешние наблюдатели, мы могли бы ожидать, что матери, врачи, сиделки будут приветствовать эти малые проявления самостоятельности младенца, столь зависимого в других отношениях. Довольно любопытно, что этого никогда не происходит.

Медики с неодобрением относятся к сосанию пальца, виня его в деформации челюстей младенца или же искривлении зубов. Мастурбационная активность на коже и гениталиях в доаналитическую эпоху обычно рассматривалась как угрожающее проявление раннего полового развития. На ритмические раскачивания смотрят с подозрением как на возможные предвестники аутических тенденций. Мы знаем сегодня, что это осуждение обусловлено тем, что вся эта деятельность является первыми действительными проявлениями детской сексуальности; кроме того, они представляют форму сексуального удовлетворения, которую с точки зрения взрослого можно назвать извращением. Но это еще не все. Наблюдатели, находящиеся в хорошем контакте с матерями младенцев, заметят, что, даже когда преодолен страх перед детской сексуальностью, как это уже произошло во многих случаях, все же сохраняются определенные опасения, касающиеся стремления младенцев к аутоэротическому удовлетворению. Кажется, что это независимый ребенок, и независим он в той степени, в которой он прибегает к этому. Мать смутно чувствует, что он становится менее подвластен ее влиянию и руководству. И несмотря на советы врача или психолога-консультанта, матери склонны противоборствовать сосанию пальца, раскачиванию, мастурбации и т.д. Войну, которую они несомненно проиграют, поскольку, буквально говоря, как ни связывай ручки и ножки младенцу, воспрепятствовать в поиске этих совершенно законных, природой определенных инфантильных удовольствий не удастся.

Во время наблюдений психологам будет полезно периодически сопоставлять свои записи для сравнения темпов развития младенцев. Не все дети проходят через одни и те же этапы развития в одно и то же время. Есть определенные пороги, которые должны быть достигнуты и пройдены в течение первого года жизни. Когда именно это произойдет, зависит в каждом отдельном случае от взаимодействия конституциональных факторов и влияний окружающей среды. Все младенцы проходят этап, когда их жизнь определяется единственной альтернативой: боль удовольствие. Они должны в течение первого года жизни научиться воспринимать и распознавать реальность, развить память и создать внутренний образ своего тела как основу будущей личности. Основываясь на опыте физического удовлетворения, их чувства должны обратиться к матери и породить привязанность к ней. Если они прошли эти основные ступени, их можно назвать успешными младенцами. Координированные движения и речь появятся следом.

1.2. Производные бессознательного как материал для наблюдения

Аналитическое сообщество, ограничивалось специфическими мерами, которые способствовали получению таких производных посредством полной релаксации, в которой пациент легко подчиняется таким условиям, как временное прекращение действия его критической функции, что делает возможным появление и выражение свободных ассоциаций; исключение моторной подвижности, которое способствует тому, что даже наиболее опасные импульсы могут быть вербализованы безобидно, без всяких последствий; использование личности аналитика в качестве объекта для переноса прошлых переживаний и т. д. Но, несмотря на то, что с помощью этих технических приспособлений производные бессознательного становятся более обильными и проявляются в более четкой последовательности, они прорываются из глубины и вторгаются в сознание не только в условиях аналитической сессии. В той степени, насколько аналитик готов вне зависимости от условий и обстоятельств воспринять проявления бессознательного, настолько же он склоняется учитывать их в качестве «рабочего материала». У взрослых это оговорки, ошибочные и симптоматичные действия, которые выражают подсознательные и бессознательные побуждения, сюда же следует отнести типичные сновидения и символику сновидений, значение которых может быть раскрыто и без интерпретационной работы. У детей, кроме того, это элементарные сновидения, которые обнаруживают скрытые желания, а также мечты, грезы которые предоставляют данные, касающиеся стадии либидозного развития маленького пациента с минимальными искажениями.

Примером последних служат героические фантазии и фантазии избавления, которые свойственны мальчикам в период наивысшего развития их маскулинных стремлений; фантазии о семье и фантазии близнецов (Dorothy Burlinghram, 1952), свойственные детям в латентный период как свидетельство разочарования родителями; фантазии об избиении, наличие которых указывает на фиксацию на садомазохистской, анальной стадии инфантильной сексуальности.

Всегда находились аналитики, которые в большей мере, чем остальные, использовали подобные проявления для выявления бессознательного контекста. Однако та простота, с которой они выявляли эти связи, могла ввести их в соблазн отказаться от полного сотрудничества с пациентом, не заглядывать глубоко в бессознательное и игнорировать сопротивление. Но то же отношение к бессознательному, которое может превратить правильного аналитика в «дикого», является необходимым условием для аналитического наблюдателя, который с помощью подобных методов может переводить различные виды внешних проявлений в ценную аналитическую информацию.

1.3. Другие формы детского поведения как материал наблюдения

Постепенно с течением времени возникало «осознание того, что определенные знаки и сигналы, проявляющиеся в поведении человека, могут быть небесполезны для аналитика» (Hartman, 1950а). Многие поступки ребенка в результате анализа становятся понятными и могут быть выявлены те бессознательные моменты, которые лежат в их основе. Очевидность такого факта, как формирование реакции, побудила аналитиков собирать дополнительные сведения, которые имеют одинаково стабильные и неизменные связи со специфическими мотивами ид и его производными.

Если брать за отправную точку тот факт, что исполнительность, чувство времени, чистоплотность и неагрессивность являются безошибочными указаниями пережитых, относящихся к прошлому конфликтов, в основе которых лежат анальные стремления, тогда представляется возможным установить подобные указатели и для конфликтов фаллической фазы. Можно отметить застенчивость и скромность, которые являются реактивными образованиями и как таковые сменяют предшествующие эксгибиционистские тенденции, а также поведение, описываемое обычно как шутовство, фиглярство, которое в анализе раскрывается как искаженная форма фаллического эксгибиционизма, представление о котором как об индивидуальной особенности сменилось представлением о нем как о дефекте и изъяне.

Преувеличенная мужественность и бросающаяся в глаза агрессия являются сверхкомпенсацией, которая выдает лежащий за ней страх кастрации. Жалобы на плохое обращение и предвзятое отношение являются очевидной защитой от пассивных фантазий и желаний. Если ребенок жалуется на чрезмерную скуку, мы можем быть уверены, что он насильственно вытесняет из сознания свои фантазии о мастурбации и мысли о занятиях ею.

Наблюдение за поведением детей в течение болезни также позволяет сделать заключения об их внутреннем психическом состоянии. Дети могут искать утешения в своем окружении или отдалиться от окружающих, стремясь к уединению и покою; то, какой из этих двух типов поведения он выбирает, выдает то, в какой степени его нарциссизм превышает или уступает силе его привязанности к объективному миру. Кроткое подчинение установленным доктором режиму, диете и ограничениям подвижности и т.д., которое часто ошибочно приписывается мнимой благоразумное и рассудительности ребенка, свидетельствует либо об удовольствии, извлекаемом им от регрессии к пассивному состоянию с сопутствующими ему заботой и любовью окружающих, либо о чувстве вины, то есть о восприятии ребенком болезни как заслуженного наказания. Если поведение ребенка напоминает поведение ипохондрика, озабоченного своим здоровьем, это сигнализирует о недостатке внимания со стороны его окружения.

Даже наблюдение за типичной игровой деятельностью детей предоставляет множество полезной информации. Рисование, конструирование, лепка, игры на воде и на песке – хорошо известные виды сублимации анальных и генитальных желаний. Когда ребенок разбирает игрушки с целью узнать, что внутри, это выдает сексуальное любопытство. Показательным является даже то, как маленький мальчик играет в железную дорогу: его основное удовольствие является следствием серии аварий (как символ заинтересованности сексуальной жизнью родителей); он сосредоточен на постройке тоннелей и подземных линий (выражает интерес к внутренним органам); вагоны и машины всегда тяжело нагружены (как символ беременности матери); скорость и исправность являются для него основными факторами (как символ сексуальной активности). Предпочтение мальчиками той или иной позиции на футбольном поле о время игры символизирует их отношение к атаке, обороне, столкновению, успеху, поражению и в итоге к активной маскулинной роли. Увлеченность девочки лошадьми либо скрывает примитивные аутоэротические желания (если девочка получает удовольствие от ритмичных движений лошади), или указывает на идентификацию с ухаживающей матерью (если девочке доставляет удовольствие ухаживать за лошадью, смотреть за ней и т. д.) либо зависть к пенису (если она идентифицирует себя с большим, сильным животным и расценивает его как часть собственного тела), или ее фаллические сублимации (при ее стремлении умело обращаться с лошадью, управлять ею, выдрессировать ее и т.п.).

Детские привычки питания значат для опытного наблюдателя больше, чем просто «фиксация на оральной фазе», которой приписывается большинство пристрастий в еде и наиболее ярким представителем которой является детское обжорство. Если углубиться в детали, можно обнаружить и другие подобные факторы. Помимо этого, так как нарушения приема пищи являются образующим фактором, характеризующим определенную фазу и уровень развития ид и эго, их детальное наблюдение и направление в нужное русло улучшает функционирование сигнальных и знаковых функций поведения.

Необходимо упомянуть и об одежде, еще одной области, которая может предоставить наблюдателю очень ценный материал. Хорошо известно, что эксгибиционизм может быть перенесен с самого тела на одежду и проявиться в форме тщеславия. Вытеснение и сопротивление предстают как пренебрежение к материалу одежды. Чрезмерная сензитивность по отношению к плотному, жесткому, «колючему» материалу указывает на подавляемый кожный эротизм. У девочек, испытывающих неприязнь к анатомическим особенностям своего тела, это выражается в избегании ношения женской одежды, неприятии всяческих оборок, украшений и т. п., либо, напротив, в сильном пристрастии к кричащим, дорогостоящим нарядам.

Таким образом, разнообразные формы отношений и поведения детей, в том числе и вне анализа – дома, в школе, в компании сверстников или взрослых, являются, как было показано, почти неисчерпаемыми источниками наблюдения.

Так как каждый перечисленный тип поведения генетически связан со специфическим инстинктивным побуждением, из которого он происходит, это дает возможность на основании результатов наблюдений за детским поведением делать непосредственные заключения об определенных скрытых от сознания отношениях и конфликтах, играющих важную роль.

Фактически среди всего этого обилия информации не следует забывать, что велика возможность ошибки. Для одних аналитиков выводы подобного рода не имеют практической ценности, или, точнее выражаясь, они совершенно бесполезны на практике. Для того чтобы сделать их основой, толкование должно как игнорировать защитные механизмы эго, которые восстают против бессознательного (а это означает недовольство пациента), так и усиливать сопротивление.

Далее, не должна быть превышена зона влияния. Наряду с поведенческими факторами, которые становятся явными, существует множество других, которые происходят от одного или нескольких подсознательных побуждений и не привязаны ни к одному из них. Без объяснения путем анализа эти формы поведения остаются неразгаданными.

1.4. От тела к игрушке и от игры к работе

1) Игра у ребенка начинается как активность по поиску эротического удовольствия, включая рот, пальцы, зрение, всю поверхность кожи. Игра осуществляется на собственном теле ребенка (аутоэротическая игра) или на теле матери (обычно в связи с кормлением) без явного различения, порядка или первенства между ними.

2) Части тела матери и ребенка переносятся на какие-то мягкие предметы, такие как кусочки ворса, подушки, коврики, мех, мягкие игрушки. Они являются первыми предметами для игры ребенка. Этот переходный объект наделяется нарциссическим и объектным либидо.

3) Прикрепление к одному специфическому переходному объекту развивается и распространяется на мягкие игрушки разного типа в целом, которые в качестве символических объектов приближаются или отталкиваются в зависимости от либидозного или агрессивного катексиса. То, что они неодушевленные объекты, и, следовательно, не мстят, позволяет ребенку выразить все его амбивалентные чувства по отношению к ним.

4) Игрушки, которые ребенок прижимает к себе, постепенно отходят на второй план, за исключением времени сна. В этой ситуации в качестве переходных объектов они облегчают переход ребенка от активности, сопричастности внешнему миру к нарциссическому уходу – необходимому условию сна.

В дневное время их место постепенно занимают предметы для игры. Сами по себе они не обладают статусом объекта, но обеспечивают различные виды активности эго и фантазии, лежащие в их основе. Такие виды активности или прямо удовлетворяют конкретный инстинкт, или привносят сублимированную энергию инстинктов. Их хронологическая последовательность приблизительно следующая:

а) игровой материал предоставляет возможность для деятельности эго: наполнение – опустошение, открывание – закрывание, соединение и так далее, то есть символизирует отверстия в теле и их функции;

б) подвижные игрушки повышают мышечное удовольствие;

в) строительные материалы, с помощью которых можно создать все виды строений и опять разрушить и которые, таким образом, приспособлены к амбивалентным стремлениям анально-садистской фазы;

г) игрушки, обеспечивающие выражение маскулинных и фемининных тенденций и отношений, используются:

в индивидуальной ролевой игре;

для демонстрации эдипова объекта (в целях фаллического эксгибиционизма);

для различных ситуаций эдипова комплекса в группах (что предполагает по меньшей мере на третьей стадии достижение дружеских отношений).

Выражение маскулинности может происходить путем занятий гимнастикой и акробатикой, то есть посредством деятельностей эго, в которых детское тело в целом и умелое управление им символизируют фаллическую потенцию.

5) Прямое или смещенное удовлетворение от игровой активности как таковой дает дорогу растущему удовольствию от достижения успеха в деятельности. Речь идет об удовольствии, которое было описано в академической психологии как удовольствие от завершения задачи, от разрешения проблемы и т. д. Некоторые авторы считают это необходимой предпосылкой успешного школьного обучения (Buhler, 1935).

В какой степени это удовольствие от достижения связано с детской инстинктивной жизнью, все еще является открытым вопросом. Свою роль в этом может играть: имитация и идентификация в ранних отношениях матери и ребенка, влияние идеалов эго, переход от пассивности к активности в качестве механизма защиты и адаптации, а также внутреннее убеждение, поворот к зрелости, то есть к прогрессивному развитию. Это удовольствие от достижения, связанное только вторично объектными отношениями, представлено у очень маленьких детей в виде скрытой способности, демонстрируемой в практической манере успехами метода Монтессори. В этом методе, применяемом в детском саду, игровой материал отбирается таким образом, чтобы дать ребенку возможность максимально повысить самооценку и увеличить удовлетворение с помощью завершения задачи и независимого решения проблемы. Наблюдения показали, что дети положительно отвечают на предоставленные им возможности, даже начиная с двух-трех лет.

Там, где этот источник удовлетворения не достигает того же самого уровня с помощью внешних средств, удовольствие, почерпнутое из достижений в игре, остается связанным непосредственно с похвалой и одобрением, которые ребенок получает от объектного мира.

Удовлетворение от конечного продукта занимает первое место только в более позднее время, возможно в качестве результата интернализации внешних источников самооценки.

Способность играть изменяется на способность работать, когда появляются дополнительные способности:

а) контролировать, подавлять, тормозить или модифицировать импульсы, побуждающие использовать имеющийся материал агрессивно и деструктивно (не выбрасывать, не откладывать, не наводить беспорядок, не нагромождать) и побуждающие использовать его позитивно и конструктивно (строить, планировать, учить, и – в общественной жизни – делиться);

б) доводить до конца заранее составленные планы, при этом обращать минимум внимания на недостаток моментального удовольствия, вмешательство фрустраций, и т. д. и максимум – на удовольствие от конечного результата;

в) достигнуть посредством этого не только перехода от примитивного инстинктивного удовольствия к сублимированному вместе с высокой степенью нейтрализации инстинктивной энергии, но и перехода от принципа удовольствия к принципу реальности. Это развитие существенно для успеха в работе в латентный период, юношеский период и во время зрелости.

Такие схожие виды активности, как грезы, игры и хобби значимы для личностного развития. Они берут свое начало из линии развития от тела к игрушке и от игры к работе и основаны преимущественно на последних стадиях.

Представленная здесь попытка не является определением работы со всеми ее социальными, а также психологическими включениями. Это преимущественно описание продвижений в эго развитии и контроле мотивов. Возможно, они являются необходимыми предвестниками приобретения любым индивидом способности работать.

1.5. Перенос фантазий как источник социальной дезадаптации

С помощью психологического механизма смещения эмоций учителя теперь могут лучше понимать своих учеников, обращая внимание на перенос ранних материнско-детских отношений и проблем эдипова комплекса в школьную жизнь. Поведение, которое кажется бессмысленным и необъяснимым, как реакция на реальное школьное окружение и актуальные педагогические воздействия учителя, обретает смысл, будучи рассмотренным в контексте домашнего окружения ребенка. Наблюдая ребенка в школе, учителя учатся делать заключения об их домашней ситуации, и затем подтверждать свои предположения в общении с родителями. Знания, собранные таким образом, могут во многих случаях объяснить дезадаптацию ученика в классе, его гиперактивное или же сверхпассивное поведение, задержку умственного развития, агрессивное или чрезмерно покорное отношение к учителям и одноклассникам!

С другой стороны, учителя не должны слишком уверенно полагаться на эти интерпретации поведения учеников. Заключения о домашней жизни ребенка в некоторых случаях вводят в заблуждение так же, как оказываются точны – в других. Многие дети выглядят запуганными и несчастными в школе, хотя дома с ними обращаются хорошо. Многие сверхтревожны во взаимоотношениях с учителем, заторможены, боятся плохих оценок или критики, хотя родители не оказывают на них какого-либо давления. Другие внезапно чувствуют себя отвергнутыми одноклассниками и педагогами, при том, что дома не происходило ничего, что могло бы объяснить такое изменение их состояния. В этих случаях эмоции, которые ребенок приносит в общество, переносятся не из реальной семейной жизни, но из сознательных и бессознательных фантазий, сопровождающих развитие его объектных взаимоотношений.

Агрессивные и деструктивные образы оральной фазы, садомазохистские фантазии анального уровня, эксгибиционистские фантазии и защиты от них, придуманный страх кастрации, семейные небылицы, сопровождаемые чувством одиночества и отверженности, - все это искажает у ребенка образ учителя так же, как раньше искажало образ родителей. Перенос этих фантазий на школу действует как помеха социальной адаптации. Вместо того чтобы реагировать на реальное окружение и использовать предлагаемые им возможности, многие дети долгое время живут в болезненном и, с точки зрения нормального развития, невыгодном, придуманном мире фантазии.

Может быть рассмотрено как знак опасности, когда дети, без явных причин, постоянно жалуются на плохое обращение со стороны учителя, на то, что их не любят или высмеивают другие дети. В таких случаях перемена школы, как правило, не приносит результатов. После короткого промежутка относительной адаптации фантазии снова заявляют о себе и, как и раньше, нарушают отношения ребенка с новым окружением.

Нарушения социальной адаптации, основанные на этом переносе преэдиповых и эдиповых фантазий, глубоки и всепроникающи, но, как правило, не приводят к серьезным асоциальным возмущениям. Они влияют на отношение ребенка к его окружению, делают его угрюмым, тревожным, обидивым, подавленным и, вероятно, невосприимчивым. Но эти воздействия в первую очередь затрагивают внутреннюю эмоциональную жизнь ребенка и лишь во вторую отражаются на его взаимодействии с внешним миром.

Многие дошкольники после рождения младшего ребенка в семье полностью меняют свое отношение к другим детям, становятся ревнивыми, обидчивыми, недружелюбными. Страх перед очень строгим отцом выражается в страхе перед учителем. Ссоры, развод родителей почти неизбежно оборачивают учителя и родителей друг против друга.

Фантазии и образы избиения

В своей статье «Ребенка бьют» Фрейд (S. Freud, 1919) разбирает фантазии, которые по его мнению особенно часто встречаются у пациентов, обращающихся за аналитическим лечением в связи с истерией или неврозом навязчивости. Он считает вполне вероятным, что эти фантазии еще чаще встречаются у обычных людей, которые ввиду отсутствия очевидных признаков заболевания не считают нужным обращаться а помощью. Такие «фантазии избиения» неизменно сопровождаются высокой степенью наслаждения и разряжаются в акте аутоэротического удовлетворения. Я считаю само собой разумеющимся, что вы знакомы с содержанием статьи Фрейда, включающей описание фантазии, реконструкцию предшествующих ей стадий и их происхождение, а также эдипова комплекса. В дальнейшем изложении я буду неоднократно возвращаться к этой статье.

В своей статье Фрейд говорит: «В двух из четырех случаях с женщинами важные для них развернутые и структурированные фантазии вырастали из мазохистских образов избиения.

Функция их заключалась в том, чтобы извлечь предельное возбуждение, даже, несмотря на воздержание от акта мастурбации». Я выбрала среди множества случаев наиболее подходящий, чтобы проиллюстрировать это краткое замечание. Речь пойдет о фантазиях четырнадцатилетней девочки, чье воображение, несмотря на чрезмерность, никогда не вступало в конфликт с реальностью. Мы можем точно установить начало, развитие и завершение этих фантазий, а происхождение и связь их с предшествующей фантазией избиения были доказаны в процессе тщательного анализа.

Далее я рассмотрю, как развивались фантазии у этой девочки. В 5 или 6 лет, мы не знаем точную дату, но знаем, что это было до поступления в школу, у этой девочки возникли фантазии избиения, подобные описанным у Фрейда. Поначалу содержание их оставалось достаточно однообразным: «Взрослый бьет мальчика». Несколько позднее содержание изменилось: «Взрослые бьют мальчиков». Кто были эти мальчики, кто были эти взрослые, оставалось неизвестным, так же, как почти всегда было неясно, за какую провинность следует наказание.

Мы можем предположить, что девочка представляла эти сцены достаточно живо, но скудно и неопределенно излагала их содержание в процессе анализа. Каждая фантазия, часто очень краткая, сопровождалась сильным сексуальным возбуждением и завершалась актом мастурбации.

Проявляющееся вместе с фантазией чувство вины у девочки Фрейд объяснял следующим образом. Он говорил, что эта фантазия избиения вторична и замещает в сознании более раннюю неосознаваемую стадию, в которой участники, неизвестные в настоящий момент, были хорошо знакомы и значимы: мальчик – это сам ребенок; взрослый – его отец. Но и эта стадия, согласно Фрейду, не является исходной; ей предшествует более ранняя, которая относится к наиболее активному периоду действия эдипова комплекса и которая, согласно представлениям о регрессе и подавлении, в трансформированном виде появляется на второй стадии. На первой стадии тот, кто бьет, - это по-прежнему отец; но тот, кого бьют, - это не сам ребенок, а другие дети, братья или сестры, то есть те, кто претендует на отцовскую любовь. На этой первой стадии, таким образом, вся любовь предназначена ребенку, а наказания и взыскания – другим.

Вместе с подавлением эдипова комплекса и возрастанием чувства вины наказание неизбежно оборачивается на самого ребенка. В то же время, как результат регрессии с генитальной на прегенитальную анально-садистскую организацию сцена избиения может все еще быть использована как выражение ситуации любви. По этой причине формируется вторая версия, которая в силу своей символичности должна оставаться неосознаваемой и быть замещена третьей, более соответствующей логике подавления. Таково происхождение возбуждения и чувства вины на третьей стадии или версии; скрытое послание же этой странной фантазии остается прежним: «Папа любит только меня».

В нашем случае чувство вины, возрастающее вместе с осознанием подавленной борьбы за отца, вначале слабо связывалось с содержанием непосредственно фантазий (позднее также осуждалось с самого начала), больше с завершающим регулярным актом аутоэротического удовлетворения. По этой причине в течение нескольких лет маленькая девочка непрерывно возобновляла неизменно оканчивающиеся неудачей попытки разделить одно и другое, то есть оставить фантазии как источник удовольствия и, в то же время, отказаться от сексуального удовлетворения, которое не соответствовало требованиям ее эго. В этот период она непрерывно варьировала и дополняла содержание фантазий. В стремлении извлечь максимальное удовольствие приемлемым путем и оттянуть как можно дольше запрещенное окончание, девочка нагромождала всевозможные дополнения, не столь важные, не очень подробные. Она изобретала сложные организации и целые учреждения, школы, реформации в качестве декораций для сцен избиения и выработала твердые правила и нормы, управляющие условиями извлечения удовольствия. В этот период времени в роли избивающих неизменно выступали учителя; только позднее и в исключительных случаях появляются отцы мальчиков – в основном в роли наблюдателей. Но даже в этих тщательно разработанных фантазиях действующие фигуры остаются схематичными; им отказано в таких определяющих характеристиках, как имя, внешность, персональная история.

Я не считаю, что подобная отсрочка сцен, связанных с удовлетворением, и продление фантазии всегда является выражением чувства вины, результатом попыток отделить фантазию от мастурбации. Такие же механизмы работают и в фантазиях, не связанных с чувством вины. В этих случаях они служат нагнетанию напряжения и, таким образом, также предвосхищают окончательное удовлетворение.

Давайте проследим дальнейшие превратности фантазии избиения этой девочки. С возрастом усиливаются все стремления эго, которые включают теперь моральные требования окружающего мира. Это все больше становится препятствием для фантазий, в которых концентрируется и выражается сексуальная жизнь девочки. Она бросает свои неизменно безуспешные попытки отделить фантазии избиения и аутоэротическое удовлетворение; запрет усиливается и распространяется теперь на содержание фантазий. Нарушить этот запрет удается только после длительной борьбы с искушением, которая сопровождается отчаянными самоупреками, угрызениями совести и временными депрессивными настроениями.

Удовольствие, извлекаемое из фантазии, все чаще оказывается сопряженным с неприятными ощущениями до и после. И поскольку фантазии избиения не служат больше извлечению удовольствия, они случаются все реже и реже.

Примерно в то же время, вероятней всего между 8 и 10 годами (точный возраст опять невозможно установить), у девочки появляются новые фантазии, которые она сама называет «милые истории» в противоположность безобразным фантазиям избиения. Эти «милые истории», по крайней мере, на первый взгляд, представляют собой красивые и приятные сцены с проявлениями исключительно доброго, деликатного и нежного поведения. У каждого действующего лица есть имя, внешность, индивидуальность с множеством деталей, личная история. Известны семейные обстоятельства, друзья и знакомые участников историй, их взаимоотношения и каждая деталь их повседневной жизни максимально приближена к реальности. Оформление историй меняется вместе с переменами в жизни девочки, так же часто в свои фантазии она включает фрагменты из прочитанного. После каждого завершенного эпизода девочка испытывает глубокое ощущение счастья, слегка омрачаемое слабым чувством вины; больше никакой аутоэротической активности с этим не связано. Поэтому такие фантазии могли становиться все более значимой частью детской жизни. Здесь мы сталкиваемся с тем, на что обращал внимание Фрейд: художественная надстройка, которая несет в себе символическое значение для автора. Далее я постараюсь показать, насколько достоверно мы можем судить о том, что рассматриваемые фантазии являются надстройкой над мазохистскими фантазиями избиения.

Сама девочка не осознавала каких-либо пересечений между милыми историями и фантазиями избиения и в то время, без сомнений, отрицала бы это. Для нее фантазии избиения представляли собой нечто безобразное, предосудительное и запрещенное, в то время как милые истории являлись выражением всего, что приносит счастье и радость. Взаимосвязь между ними просто не могла существовать; и было непостижимо, что персонажи из милых историй иногда появлялись в фантазиях избиения.

Обе фантазии разграничивались с такой тщательностью, что каждое появление фантазий избиения, которым иногда удавалось пробиться, должно было быть наказано временным лишением милых историй.

Я упоминала ранее, что в процессе анализа девочка крайне поверхностно рассказывала о фантазиях избиения, демонстрируя при этом все признаки смущения и сопротивления, и рассказ ее состоял из коротких и неясных намеков, из которых аналитик в результате длительных усилий должен был восстанавливать истинную картину. В противоположность такой сдержанности, она только в первый раз испытывала напряжение и, преодолев первоначальные затруднения, всегда ярко и со всевозможными подробностями описывала различные события из милых историй. Казалось, что она никогда не устает говорить и что удовольствие от этого она получает чуть ли не большее, чем от процесса фантазирования. Благодаря этому было несложно составить ясное представление о действующих лицах и обстоятельствах. Выяснилось, что девочка сочинила не одну, а целую серию историй, которые можно назвать «истории с продолжением», поскольку в них сохраняются персонажи и сквозное повествование. Среди этих историй с продолжением одна выделяется как наиболее важная: в ней задействовано максимальное количество персонажей, она самая продолжительная и претерпевала больше различных трансформаций. Более того, от нее берут начало другие истории – как в легендах и мифах, которые превращаются затем во множество вполне самостоятельных сказок. Наряду с основной существует и несколько второстепенных, более или менее значимых, историй, которые используются по очереди, и все они построены по одному и тому же сценарию. Чтобы показать, как строится такая фантазия, я выбрала одну из самых кратких милых историй, которая в силу своей ясности и простоты наилучшим образом подходит для этих целей.

В 14 или 15 лет, уже имея опыт сочинения историй с продолжением, девочка по случаю наткнулась на сборник сказок для мальчиков; среди прочих, там была одна короткая история про средневековье. Она прочитала ее раз или два с живейшим интересом; затем вернула книжку владельцу и никогда ее больше не видела. Ее воображение, однако, было уже захвачено обстоятельствами и героями, описанными в книге. Далее, увлеченная сказкой, девочка принялась развивать сюжет так, будто это была ее собственная фантазия, и с тех пор эта история заняла в ее милых историях одно из самых важных мест.

Несмотря на несколько предпринятых в процессе анализа попыток, оказалось невозможным хотя бы приблизительно установить содержание прочитанной истории.

Изначальный вариант был раздроблен на отдельные куски, которые переплетались с воображаемой действительностью так, что оказалось невозможным разделить заимствованные и собственные элементы фантазии. Поэтому все, что мы можем сделать, - и что должен был сделать аналитик – это оставить попытки отделить одно от другого, которые, в любом случае не имеют практического значения, и работать с содержанием, безотносительно к его источнику.

Сюжет фантазии был следующий. Средневековый рыцарь вовлечен в наследственную вражду с другими аристократами, которые объединились против него. Во время битвы пятнадцатилетний знатный юноша (возраст девочки) был захвачен оруженосцем рыцаря и доставлен в замок, где в течение долгого времени держался в плену. В финале он был освобожден.

Вместо того, чтобы развивать и продолжать сказку (как публикацию с продолжением, девочка использует сюжет как основу для других своих фантазий. В этот сюжет она вставляет второстепенные и основные эпизоды, каждый готовая самостоятельная сказка, составленная как настоящий роман, со вступлением, развитием сюжета и кульминацией. При этом девочка не считает необходимым выстраивать события в логическую цепочку. В зависимости от своего настроения она может возвращаться к предыдущим или последующим событиям сказки, вставлять новые эпизоды до тех пор, пока главный сюжет не окажется в опасности быть погребенным этими дополнениями.

В этой самой простой из всех ее фантазий были задействованы только два действительно значимых героя; всех остальных можно описать как случайные и второстепенные персонажи.

Первый – это знатный юноша, который наделен автором всевозможными позитивными и привлекательными чертами; другой – рыцарь из замка, который выписан мрачными и зловещими красками. В дальнейшем противопоставление их друг другу только усиливается благодаря включению эпизодов из их семейных историй – таким образом, вся обстановка отражает очевидный непримиримый антагонизм между тем, кто силен и могуществен, и тем, кто слаб и находится во власти сильного.

Вступительная сцена посвящена их первой встрече, в которой рыцарь пытает узника на дыбе, вынуждая его выдать тайну. Мы видим полную беспомощность юноши и его ужас перед рыцарем. Эти два момента являются основными во всех последующих ситуациях. Например, рыцарь пытает юношу и уже готов казнить его, но в последний момент останавливается. Он почти уже убил его долгим тюремным заключением, но в последний момент выхаживает и возвращает его к жизни. Как только узник вновь обретает жизнь, рыцарь опять ему угрожает, но, столкнувшись с силой духа юноши, жалеет его. И всякий раз, когда рыцарь готов нанести уже последний удар, он останавливается и благоволит к юноше.

Давайте рассмотрим еще один пример из более поздней истории. Заключенный вышел за разрешенные ему пределы пребывания и наткнулся на рыцаря, но тот не наказал юношу, как ожидалась, и не заключил его опять в плен. В другое время рыцарь застал юношу за нарушением определенного запрета, но пощадил и спас его от публичного унизительного наказания. Рыцарь сначала лишает юношу всего, после чего тот вдвойне наслаждается вновь обретаемым счастьем.

Сюжет разворачивается ярко и драматично. Каждый раз девочка переживает волнение от грозящих юноши опасностей и демонстрируемой им силы духа. Когда гнев и ярость палача сменяются жалостью и благожелательностью – другими словами, в момент кульминации сцены – возбуждение трансформируется в ощущение счастья.

Если мы рассмотрим отдельные сюжеты о юноше и рыцаре как связанные между собой, мы удивимся их однообразию, хотя девочка никогда сама не обращала на это внимания ни в процессе фантазирования, ни в процессе обсуждения в анализе. Однако, ее никак нельзя было назвать невежественной, и, в действительности, она очень критично и внимательно относилась к тому, что читать. Но если удалить из различных историй с рыцарем все второстепенные детали, которые, на первый взгляд, придают им живость и индивидуальность, то окажется, что в каждом случае воспроизводится один и тот же сюжет: противостояние сильного и слабого; непредумышленное в большинстве случаев преступление, совершаемое слабым, из-за чего тот оказывается в чужой власти; дальнейшее угрожающее положение, оправдывающее самые мрачные опасения; постепенно возрастающая тревога, часто описываемая в ярких и точных выражениях, пока напряжение не становится почти невыносимым; и, наконец, как счастливая кульминация разрешение конфликта; прощение грешника, примирение и на какое-то мгновение полная гармония между прежними антагонистами. Каждый эпизод так называемых «милых историй» воспроизводит с небольшими вариациями сходную структуру.

Однако, в этой структуре есть важная аналогия между милыми историями и фантазиями избиения, о чем не подозревает автор. В фантазии избиения также в качестве героев выступают сильный и слабый, – ребенок и взрослый. Здесь также регулярно возникает мотив преступления, о котором, правда, ничего не известно, так же, как и о действующих лицах. Здесь мы также находим период нагнетания страха и напряжения. Основное, чем различаются эти ситуации, - это разрешение конфликта: в одном случае все заканчивается избиением, а в другом – прощением и примирением.

Когда в процессе анализа внимание девочки было направлено на эти удивительные пересечения в сюжете, она не могла не увидеть связей между этими двумя внешне несходными фантазиями. Однажды обратив внимание на возможность родственных отношений между ними, она немедленно принялась находить новые параллели между ними.

Мы знаем, что по структуре фантазии похожи, но содержание фантазий, кажется, не имеет между собой ничего общего. На самом деле, с утверждением, что содержание фантазий различается, согласиться нельзя. Тщательное рассмотрение показало, что в различных местах милых историй содержатся более или менее очевидные следы старых тем избиения. Наилучший пример этому можно найти в уже знакомой нам фантазии про рыцаря: угроза казни, которая не осуществляется, составляет фон большого количества историй, наделяя их ощущением тревоги.

Возможная казнь, однако, пересекается со сценой избиения, но сама экзекуция является запрещенной в милых историях. Можно найти и другие примеры проявления мотивов темы избиения в милых историях как в этой сказке про рыцаря, так и в других фантазиях девочки.

Следующий пример взят из основной истории, поскольку он проявился в процессе анализа. Во многих сценах роль покорного слабого героя (юноша в сказке про рыцаря) разыгрывают два действующих лица. Хотя у обеих одинаковая история, одного наказывают, а другого прощают. В нашем случае сцену наказания нельзя назвать ни приятной, ни безобразной; она просто является декорацией для сцены любви, контраст между ними служит целям усиления удовольствия.

В другой версии фантазии слабый герой появляется, чтобы вызывать в памяти все пережитые им наказания, в действительности же он встречает мягкое обращение. Здесь также контраст служит целям усиления удовольствия.

В третьей версии в момент кульминации сильный активный герой, охваченный всепримиряющими настроениями, вспоминает последний осуществленный им акт наказания или избиения за сходное преступление.

В четвертой версии мы наблюдаем, как тема избиения может постепенно вытеснить основной сюжет фантазии. Это можно объяснить тем, что эта тема является наиболее существенной в фантазии. Предпосылкой этому является пренебрежение абсолютно необходимой деталью в фантазии избиения, а именно – ситуация унижения. Таким образом, основная история включает отдельные выразительные сцены, которые достигают своей кульминации в описании сцены избиения или наказания, первое описывается как непредумышленное, второе – как самонаказание.

Девочка сама предоставила эти примеры того, как тема избиения проявляется в милых историях, и каждый можно рассматривать как доказательство тому, что эти темы состоят в родстве. Но наиболее убедительное свидетельство прозвучит в процессе дальнейшего анализа в виде признания. Девочка признается, что в некоторых редких случаях милые истории прямо заменялись фантазиями избиения. В сложные периоды, то есть при усилении внешних требований или ослаблении внутренних возможностей, милые истории больше не выполняют в полной мере свою задачу. И тогда нередко случалось, что в момент развязки и кульминации воображаемая сцена наслаждения и нежной любви неожиданно замещалась старой ситуацией избиения вместе с сексуальным наслаждением, что приводило к полной разрядке аккумулированного возбуждения. Но такие случаи быстро забывались, исключались из памяти в результате чего казалось, что их никогда и не было.

Наше исследование взаимоотношений между фантазиями избиения и милыми историями пока позволило выявить три важные связи:

поразительное сходство в построении отдельных историй;

очевидные параллели в содержании;

возможность прямого превращения одного в другое.

Существенное различие состоит в том, что в милых историях в момент, когда в фантазиях избиения описывается сцена наказания, неожиданно возникает сцена любви.

Держа это в голове, я возвращаюсь к исторической реконструкции фантазии избиения, проделанной Фрейдом. Как уже было замечено, он говорил, что форма, в которой нам предстает фантазия избиения, не является первоначальной, а замещает сцену инцестуозной любви, искаженную подавлением и регрессией на анально-садистскую стадию, которая находит свое выражение в сцене избиения. Согласно этой точке зрения, различия между фантазией избиения и милыми историями объясняются следующим образом: то, что представляется продвижением вперед от фантазий избиения к милым историями, является ничем иным, как регрессией на более ранние стадии. Милые истории имеют свои корни в фантазиях избиения и сохраняют за собой их скрытый смысл: в них заложена ситуация любви.

Но это утверждение все еще упускает важную связь. Мы усвоили, что кульминация фантазии избиения связана со стремлением достичь сексуального наслаждения и сопровождается чувством вины. На первый взгляд, это кажется необъяснимым, поскольку мы знаем, что и сексуальное наслаждение, и чувство вины извлекаются из подавленной любовной фантазии, чего мы не находим в фантазии избиения, но наблюдаем в милых историях.

Эта проблема разрешается сама по себе, когда мы принимаем во внимание, что милые истории также не являются прямым выражением подавленной любовной фантазии. В этом инцестуозном желании, тормозившим с раннего детства все сексуальные стремления, фантазия сконцентрировалась на первом любовном объекте – отце. Подавление эдипова комплекса привело ребенка к отказу от большинства инфантильных сексуальных целей. Ранние чувственные желания были отданы бессознательному. Так они опять проявились в фантазиях избиения, указывая на частичную неудачу в попытке их подавления.

Если в фантазиях избиения проявляется подавление, то в милых историях – сублимация. В фантазиях избиения непосредственные сексуальные желания удовлетворяются, в милых же историях желания с вытесненным мотивом, как их называет Фрейд, находят вознаграждение.

Так же, как в развитии детско-родительских отношений, изначально целостный поток любви оказывается разделенным на подавленную чувственную борьбу (что выражается в фантазии избиения) и сублимированные любовные узы (отражается в милых историях).

Мы можем теперь, сопоставить обе фантазии по следующей схеме: функция фантазии избиения – это скрытая репрезентация вечной ситуации чувственной любви, которая на языке анально-садистской стадии выражается как сцена избиения. С другой стороны, функция милых историй репрезентация нежности и любовного возбуждения. В содержании просматривается, между тем, та же монотонность, что и в фантазиях избиения. Все строится вокруг союза сильного и слабого героя, взрослого и мальчика, или, как это видно из многих сюжетов, высшего и низшего существования.

Сублимация чувственной любви в нежную дружбу, без сомнения, существенно упрощается тем, что еще на ранних стадиях фантазий избиения девочка отказывается от сексуальной принадлежности и неизменно выступает в фантазии как мальчик.

1.6. Неприятие родителей как следствие возвращения подавленных эдиповых фантазий

Возвращение в подростковом возрасте вытесненных ранее сложных инстинктов детской сексуальности приносит с собой фантазии преэдипова и эдипова периода, направленные на отца и мать - первые объекты любви младенца. Фантазии содержат оральный, анальный и фаллический элементы, агрессивные желания, память об удовлетворении, разочарованиях, фрустрации, соперничестве, желания, связанные с персонами родителей. Эта смесь эмоциональных, инстинктивных импульсов и аффектов заполняла сознание маленького ребенка, который реагировал на нее с тревогой и виной и проецировал эти импульсы и аффекты на окружение, подавлял их, обращал их в противоположные – короче, делал все, что было в его силах, для отрицания их существования в его собственном сознании.

И, естественно, подросток не может невозмутимо воспринимать возрождение подавленных фантазий. Их содержание наполняет его теми же, что и в раннем детстве, и даже большими ужасом и тревогой, так как его эго с возросшей нетерпимостью относится к инфантильным стремлениям в этот переходный период. Подросток неспособен предотвратить подаем этих устрашающих ранних желаний. Все, что он может сделать – это предупредить их связывание с фигурами родителей, которые были их объектами в прошлом. Характерно, что яркие сновидения этого периода часто содержат интимные сексуальные сцены с участием родителей, едва завуалированные или измененные сном. По контрасту с этим в реальной жизни ребенка доминирует противоположная тенденция: он избегает родителей, уходит из их компании, не доверяет их мнению, нивелирует их достижения и интересы, восстает против их власти, чувствует отвращение к их внешнему виду и особенностям телосложения – короче, всем своим поведением он демонстрирует страстное желание вырваться из эмоциональной зависимости, которая проявляет себя в виде инфантильных фантазий. Эти страхи рассеиваются значительно позже, когда молодому человеку удастся перенести свои уже вполне зрелые генитальные стремления на объекты вне семьи. Отношения в семье восстановятся и родителям, возможно, даже удастся частично вернуть былые права и снова стать значимыми фигурами в жизни юноши. Но на стадии отрочества ребенок не может предполагать или предчувствовать этот возможный ход событий.

Родители заблуждаются, когда полагают себя естественными помощниками и советчиками растущего ребенка. Их фигуры находятся в эпицентре детского конфликта, символизируя саму опасность, от которой детское эго пытается защитить себя. Любой, даже вполне обоснованный подход со стороны родителей, однозначно вызывает у ребенка инстинктивное ощущение увеличения опасности и, следовательно, беспокойство и негативную реакцию ребенка. Любой посторонний человек имеет больше шансов оказать помощь, если только не произойдет быстрый перенос аффекта на его персону, и отношения с ним не станут такими же внушающими опасность, как и отношения с родителями.

Детское поведение по отношению к родителям есть не что иное, как реакция на глубокую и страстную привязанность к ним, что, впрочем, служит им слабым утешением, не избавляет от чувства беспомощности и не восстанавливает мир в потревоженной семье.

1.7. Изучение агрессии путем наблюдения за маленькими детьми

Это также заставляет обратиться к уже имеющимся исследованиям агрессии в раннем детстве (Hoffer, 1950), обсуждение результатов которых можно продолжить. Здесь возможен широкий диапазон, начиная от незначительных ушибов головы в течение определенного преходящего периода, что является почти нормальным, до постоянных побуждений биться головой, приводящих к ранам, от безобидного обкусывания ногтей и дерганья волос (которые могут быть расценены как эквиваленты мастурбации) до жестокого и неуправляемого нанесения себе увечья с помощью укусов, как это бывает у дефективных и психотических детей.

Изучение агрессивности в игре

Матери и работники детских садов, которые наблюдают за играющими детьми, имеют широкие возможности для осознания того, что конструктивные и деструктивные желания сосуществуют. Например, ребенок получает одинаковое удовольствие, если он играет в кубики, ставя один на другой, пока не получится высокая башня, и если он сломает постройку и разбросает кубики. Было бы ошибкой считать, что только первое он делает в хорошем настроении, а второе – в раздражении, разочаровании и расстройстве. Напротив, ребенок чувствует радость, осуществляя любое из этих действий, в его сознании появляется одинаковая гордость от того, что он контролирует ситуацию и использует нужные умения.

Я думаю, мы будем правы, предположив, что удовольствие ребенка от строительства связано с либидо, а удовольствие от разрушения с агрессивностью. Создается впечатление, что ба вида удовольствия существуют «бок о бок», одновременно, или в быстро меняющейся последовательности, не вмешиваясь одно в другое, оба являясь производными от первичной тенденции.

Изучение агрессивности в социальном поведении детей, начинающих ходить. Одна из наиболее многообещающих сфер для наблюдения проявлений ранней агрессивности – это возрастная группа детей, начинающих ходить, то есть детей на втором году жизни, когда в их поведении поочередно доминируют первичные или вторичные процессы функционирования, и, таким образом, эта стадия развития является более показательной, чем более поздние стадии.

В качестве примера мне хотелось бы привести два различных результата наблюдения.

Дети, начинающие ходить, нелегко поддаются управлению в группах, т.к. они исключительно агрессивны по отношению друг к другу. Чтобы получить игрушку, еду, конфеты, внимание, преодолеть препятствие или вообще без каких-либо очевидных причин, они будут кусаться, царапаться, дергать за волосы, бросаться чем попало, наносить сильные удары, бить ногами. Однако все это не является физической борьбой между враждебными партнерами, что бывает с более старшими детьми. Мы можем наблюдать, как жертва нападения разражается слезами, бежит за защитой или беспомощно стоит, нуждаясь в спасении. Все это приводит исследователя в недоумение, так как этот же самый, теперь атакуемый ребенок, сам, незадолго до происходящего, выступал в роли агрессора или выступит в ней вскоре после случившегося. То есть нельзя сказать, что он сам не обладает агрессивностью или средствами ее проявления. Он обладает и тем, и другим, но не может применить их для самообороны.

Второй наблюдаемый феномен касается отношения маленьких детей к боли, которую они причиняют. Фактически эти дети абсолютно не имеют понятия о результатах своих агрессивных действий, и со стороны взрослых необходима наглядность, чтобы продемонстрировать их детям. Среди большинства матерей детей, начинающих ходить, общепризнано, что ребенка надо «укусить самого» для того, чтобы он осознал ту боль, которую может принести укус. Работники детских садов обычно указывают обидчику на то, что его жертва плачет, раздражена, обозлена, испугана, у нее течет кровь, и так далее, что часто вызывает у обидчика удивление и даже замешательство.

Это, на мой взгляд, «сводит на нет» предположение о том, что нанесение боли – это основная цель агрессивного поступка. Скорее, нам придется заключить, что изначально первичным является сам агрессивный поступок, а его результат – вторичным. Однако такое заключение возвращает нас обратно к одному из нерешенных вопросов, поставленных в начале, насчет внутренней цели врожденной, первичной агрессивности.

Можно получить больше информации, если изучать детей второго года жизни систематически, а пока результаты наблюдений, по общему признанию, являются фрагментарными. Однако президент конгресса еще с самого начала предупредил его членов о том, что им не следует ожидать всего и сразу.

Формирование символа является деятельность ЭГО, пытающегося справиться с тревогой, источником которой является отношение к объекту. ЭГО ощущает ранние символы не как символы или заместители объектов, а как сами объекты (грудь = пенису = фекалиям и т.д.). Этот механизм формирования ранних символов (на основе элементарного уравнивания) лег в основу их названия: символическое приравнивание Символическое приравнивание первичного объекта и его символа можно наблюдать на примере конкретного мышления при шизофрении. Особенно при рецидивах заболевания; когда имеет место регресс мышления, и соответственно регресс символа на уровень символического приравнивания. Идет путаница символа, созданного ЭГО, с объектом, который он представляет (на скрипку: «Вы хотите, чтобы я публично мастурбировал?»). При символическом приравнивании символ-заместитель воспринимается как сам первичный объект. Свойства замещающего объекта (скрипка) не признаются или не допускаются. Когда символ воспринимается как представитель объекта, то он доступен для сублимации, а также признается и используется его собственные свойства. Такой символ в его истинном значении начинает формироваться во время депрессивной позиции. Здесь происходит определенное изменение в ЭГО и в его отношении к объекту. Объект ощущается целостным, растет осознание различия между внутренним миром и внешним, более ощутимым становиться чувство реальности. В деятельности, направленной на объект (первичное влечение) происходят изменения. Раньше, во время параноидно-шизойдной позиции, если он хороший, или полностью уничтожить его, если он плохой. С признанием того, что плохой и хороший – один и тот же объект, эти цели изменяются. ЭГО теперь озабочено тем, чтобы спасти объект от своей агрессивности и захватничества, и потому делает все, чтобы как-то изменить или затормозить прямое проявление инстинктивных целей и регрессивных, и либидных.

Подобная ситуация способствует созданию символов, ибо символ теперь необходим для смещения агрессии с первичного объекта. Это ведет к уменьшению вины и страха потери. Цель смещений – спасение объекта. Вина, ощущаемая в отношении смещенных объектов, намного меньше вины, которая ощущается при атаках на первичный объект. Кроме того, объекты-заместители (фекалии, части тела и пр.) ощущаются теперь, как создание ЭГО и не приравниваются к первичному объекту. Отличие символики фекалий во время параноидно-шизоидной и во время депрессивной позиций по Сегал: в анализе очень четко можно отследить, как меняется символическое отношение пациента к своим фекалиям. Пациент шизоидного уровня предполагает, что его фекалии – это идеальная грудь. Если ему не удается сохранить эту идеализацию, его фекалии превращаются в преследователя. Они изгоняются как искусанная, разрушенная и преследующая грудь. Если пациент пытается символизировать свои фекалии во внешнем мире, то эти символы ощущаются как фекалии – преследователи. При подобных обстоятельствах невозможна никакая сублимация анальной деятельности. На депрессивном уровне есть ощущение, что интроецированная грудь была разрушена ЭГО и с помощью ЭГО может быть восстановлена (всемогущество). В этом случае фекалии могут ощущаться как нечто созданное ЭГО из объекта и могу оцениваться как символ груди и одновременно как продукт деятельности самого ЭГО (Я тебе мамою...). При установлении такого символического отношения к фекалиям и др. продуктам тела возможны проекции на субстанцию внешнего мира (краски, глина, пластилин), которые затем могут использоваться для сублимации.

Ребенок порой сердился на свои игрушки отношение к которым было очень личностным. На более поздней стадии тревога и вина ведут свой след назад к агрессии и направляют ее на те игрушки, особенно когда они недоступны. Существует еще одна более ранняя связь, которая ведет к материнской груди, не давшей удовольствия и отнятой у него, поэтому тревога по поводу разбитой чашки или еще чего-то, является отражением вины за гнев и деструктивные импульсы, изначально направленные на материнскую грудь. Создавая символы ребенок сместил интерес на целый ряд объектов и перенес свое отношение и эмоции, чаще всего гнев, тревога и вина.

Тревога преследования и депрессивная тревога, проявленная малышом в эпизоде (со сломанной игрушкой) в отказ идти в комнату и позднее приближаться к шкафу с игрушками – показывает страх перед объектом, который стал опасным из-за причиненного ему вреда (это больше относится к страху преследования). Так же наличие сильных депрессивных чувств могут проявляться в данном эпизоде. Все эти тревоги уменьшаются когда ребенок получает заверение, что игрушка т.е. (символ его самого) сломалась, но ничего страшного и родители его любят.

М. Кляйн подчеркивает, что развитие символа и развитие ЭГО взаимообусловлены. Неспособность ЭГО справиться с ранними тревогами препятствует формированию символа. Не происходит необходимого для развития смещения интересов, это в свою очередь является причиной задержки общего психического развития (развития интеллекта).

Символы представляют собой независимые объекты, обладающие собственными свойствами, и являются важнейшей составляющей человеческого общения. Еще ранняя стадия психического развития, на которой садизм активизируется во всех возможных источниках либидного удовольствия достигает своей высшей точки и запускается орально-садистическим желанием, поглотить материнскую грудь (или саму мать) и проходит вместе с наступлением ранней анальной стадии. В этот период главной целью субъекта является овладение содержимым материнского тела и разрушение матери с помощью любого оружия, которое может предоставить садизм. В то же время эта стадия создает предпосылки для Эдипова конфликта. В данный период начинает осуществляться влияние генитальных тенденций; оно еще не явное т.к. главенствуют прегенитальные импульсы. Эдипов конфликт начинается в период господства садизма.

Ребенок ожидает найти внутри матери: отцовский пенис, экскременты, детей, все это он приравнивает к съедобным вещам. Согласно самым ранним фантазиям ребенка о родительском коитусе, отцовский пенис или все тело отца остается внутри матери, таким образом, объектом садистических атак ребенка становится отец и мать. В своей фантазии он кусает, рвет, режет их на куски. Атаки порождают тревогу, что он будет наказан. Эта тревога впоследствии орально-садистических интроекций интернализуется т.е. поглощается и направлена на раннее Супер-Эго. Эти тревожные ситуации ранних фаз психического развития являются самыми глубинными и непреодолимыми. К оральному и мышечному садизму присоединяется уретральный и играет значительную роль на в фантазийных атаках на тело матери. В фантазии экскременты превращаются в опасное средство борьбы. Мочеиспускание воспринимается как разрезание (как шпага), закапывание, обжигание, потопление (энурез), а фекалии приравниваются к оружию и снарядам. На более поздней стадии эти жесткие способы нападения уступает место тайным атакам, осуществляемых с помощью утонченных способов, а экскременты приравниваются к ядовитым веществам (плевание). Избыток садизма порождает тревогу и запускает в действие самые ранние защиты Эго. Такая ранняя защита ЭГО связана с двумя источниками опасности. Собственным садизмом субъекта и атакуемым объектом («Я боюсь себя за свои действия, я его разрушу»- страх наказания). Эта защита со степенью садизма характеризуется жестокостью и отличается от более позднего механизма вытеснения т.е. тревога остается на уровне ЭГО и никуда не вытесняется. Собственный садизм субъекта защищается изгнанием, а относительно объекта используются защиты разрушения (нарцисс – обесценивание). Садизм становится источником опасности, потому что делает возможным высвобождение тревоги, а так же потому, что оружие, использованное для разрушения объекта, направлено так же и против него самого. Объект становится источником опасности, потому что субъект боится подобного же ответного нападения на него, то совершенно неразвитое ЭГО стоит перед задачей, которая на этой стадии запредельна; задачей становится с жесточайшей тревогой. Если тревоги лишком много и ЭГО не справляется, то происходит расщепление.

По Ференци идентификация – основа символизма и возникает из попытки ребенка заново открывать свои органы и их функционирование в каждом новом объекте. По Джонсу принцип удовольствия дает возможность приравнивать друг другу совершенно различные вещи по принципу схожести удовольствия или интереса.

Символизм – основа всей сублимации и любого таланта, т.к. вещи, действия и интересы становятся предметом либидных фантазий и именно за счет символического приравнивания. Одновременно существует тревога, которая приводит в действие механизм идентификации. Поскольку ребенок желает разрушить органы (пенис, ватину, груди), которые символизируют объекты, он испытывает перед ними страх. Эта тревога вынуждает приравнивать органы к другим вещам и из-за этого приравнивания они в свою очередь становятся объектом тревоги и ребенок вынужден постепенно делать новое приравнивание, которое образует его основу к новым объектам и основу символизма, таким образом (мишка, мыло), символизм становится основой всех фантазий и сублимаций, но и основой отношений субъекта к внешнему миру и реальности в целом. Объектом садизма и его высшей точки и объектом стремления к назначению, которое возникает одновременно с садизмом, является материнское тело со всем его фантазийным содержанием. Садистические фантазии направлены на то, что внутри ее тела – составляют первые основные отношения к внешнему миру и реальности (детский дом, значит отношение к матери фантазийно). От того насколько субъект пройдет эту фазу будет зависеть степень последующего овладения внешним миром.

Самая ранняя реальность ребенка полностью фантастична, он окружен объектами тревоги и по этой причине экскременты, органы, объекты, одушевленные и неодушевленные вещи для начала приравниваются друг к другу, все = всему (мама = луне, я = маме). По мере развития ЭГО из этой нереальной реальности создается истинное отношение к реальности. Таким образом, развитие ЭГО и отношение к реальности зависит от того насколько способно ЭГО в очень ранний период переносить давление от самых первых тревожных ситуаций. Достаточное количество тревоги является необходимым исходным моментом для формирования символа и появления разнообразных фантазий; адекватная способность ЭГО переносить тревогу для дальнейшей успешной работы с тревогой, для благополучного завершения этой начальной стадии и для успешного развития ЭГО.

Случай с задержкой развития ЭГО

Дик – 4 года = интеллекту 15-18 мес. ребенка. Скудность словарного запаса. Адаптация к реальности и эмоциональные отношения с окружающими почти полностью отсутствовала. Был безразличен к присутствию или отсутствию матери с ним. Не играл и не имел контактов с окружающими. Он просто издавал бессмысленные звуки, что-то выкрикивал. У него не было желания к умственному развитию. Часто делал противоположное тому, что от него ожидала мать. Мог произносить слова правильно, а мог их перевирать. Верное слово мог повторять неправильно. Такое поведение отличается от невротического ребенка. Противостояния Дика было лишено и эмоций и понимания. Проявлял нечувствительность к боли и не испытывал желания, чтобы его приласкали и утешили, он был неуклюж физически. На первой встречи отпустил няню и стал бесцельно бегать туда сюда, обегая вокруг терапевта как части мебели, не проявляя интереса ни к одному из предметов. Его движения выглядели некоординированными. Выражение лица и глаз неподвижно, отстранено и лишено интереса. В поведении Дика не было ни смысла и цели и оно н связывалось с какой либо эмоцией или тревогой.

Из анамнеза. После родов мать безуспешно пыталась кормить его и он едва не умер от голода, прибегли к искусственному вскармливанию. В 7 недель нашли кормилицу, но кормление уже не пошло впрок, он страдал расстройством пищеварения, выпадением прямой кишки – геморроем. Несмотря на уход, ему не было отпущено постоянной любви, отношение к нему с самого начала было сверхтревожным, ни отец, ни няня не проявляли к нему особой привязанности. Дик вырос в окружении недостаточной любви. Когда ему исполнилось 2 года, ему нашли новую няню, умелую и любящую. Вскоре после этого он долгое время был со своей бабушкой, которая очень любила его. Влияние этих перемен было заметно в его развитии. Он начал ходить вовремя, но не мог регулировать экскреторные функции. Под влиянием новой няни он с большой готовностью начал усваивать новые навыки опрятности и к 3 годам овладел ими. На 4-ом году жизни обнаружил восприимчивость к порицанию. Запрет няней мастурбации вызвал в нем понимание и чувство вины. Попытка к адаптации – механическое заучивание ряда слов. Он стал есть с большей охотой, но основные дефекты оставались нетронутыми. С ней, как и со всеми другими, Дику не удавалось сохранить эмоциональный контакт и восстановить нарушенные объектные отношения.

Причиной необычного торможения развития было неудачное прохождение первых стадий. У Дика была полная конституциональная неспособность ЭГО переносить тревогу. Гениталии начали играть роль очень рано – это вызвало чрезмерную идентификацию с объектом нападения и способствовало появлению столь же преждевременных защит от садизма. ЭГО перестало развивать фантазийную жизнь и устанавливать отношения с реальностью. Едва начавшись, процесс формирования символа полностью застопорился. Ранние попытки оставили след на одном интересе, который, будучи изолированным и оторванным от реальности не мог сформировать основу дальнейших сублимаций. Ребенок был равнодушен к большинству предметов и игрушек вокруг него, не понимал их назначения. Но его интересовали поезда и станции, а так же дверные ручки, двери и то, как они открываются и закрываются. Интерес к этим вещам имел общий источник, он был связан с проникновением пениса в материнское тело. Двери и замки символизировали вход и выход из её тела, тогда как дверные ручки символизировали отцовский и собственный пенис. Так образовался страх перед тем, что будет с ним сделано (отцовским пенисом) после того как он проникнет в материнское тело, остановил формирование символа. А его защиты от собственных деструктивных импульсов оказались основным препятствием в его развитии. Он был не способен к какому либо агрессивному действию, на что указывает отказ кусать пищу. Защита от садистических импульсов, направленных на материнское тело и его содержимое, импульсов связанных с фантазиями о коитусе, привело к прекращению фантазий и к остановке формирования символа. Развитие Дика потерпело крах, т.к. он не смог впустить в фантазию садистическое отношение к материнскому телу. Особые трудности в анализе в нарушении игровой технике, которая занимается символическими репрезентациями ребенка и дает доступ к его тревоге и чувств вины. У Дика в психике отсутствовало эмоциональное или символическое отношение к этим объектам, то все его случайные действия с объектами не были окрашены фантазией и потому их нельзя рассматривать как символические репрезентации. Отсутствие у него интереса к окружению и трудности в установлении контакта с его психикой произошли в результате отсутствия символического отношения к вещам. Поэтому анализ должен был начаться с этого основного препятствия в установлении с ним контакта.

Первый визит:

Аналитик берет большой поезд и ставит его с поездом подальше и называет их: «поезд-папа» и «поезд-Дик», тогда он взял поезд «Дик» покатил его к окну и сказал: «станция».

Т.: «Станция – это мама и Дик идет в маму». Он оставил поезд, подбежал в закуток между внутренней и внешней дверь в комнату и закрылся там сказав: «темно», но тот час выбежал оттуда. Он проделал это несколько раз.

Т.: «Внутри мамы темно», и так повторялось несколько раз.

Дик: «Няня и папа скоро придут» - повторил чисто Дик.

В следующий раз вел подобным образом. Он уже выбежал из комнаты в темную прихожую. Он поставил там поезд «Дик» и настоял на том, чтобы поезд оставался там. Несколько раз «няня придет». В третий аналитический час он вел себя так же, бегал в прихожую и в дверной закуток, убегал за комод. Там его охватила тревога и он впервые позвал аналитика к себе. Его вопросы о няне были осознанными и он встретился с ней с необычным для него удовольствием. Одновременно с появлением тревоги появилось ощущение зависимости, сначала от аналитика, а затем от няни, и одновременно он начал проявлять интерес к успокаивающим словам «няня скоро придет», повторял и запоминал их. На третьем сеансе посмотрел на игрушки с агрессивной тенденцией. Он показал на маленькую тележку с углём и сказал: «Резать», аналитик дала ему ножницы и он начал вырезать маленькие кусочки, но не смог удержать ножницы. Аналитик продолжила, он унес поврежденную тележку вместе с ее содержимым в комод и сказал: «Ушла».

Аналитик: «Это значит, что Дик вырезал фекалии из своей мамы», тогда он снова убежал в закуток и поскрёб ногтями по двери, показывая, что идентифицирует это пространство между дверьми и тележкой, а оба эти объекта с материнским телом, на которое он нападает. Он выбежал из-за дверей и пошел в шкаф, залез в него. В начале следующего часа он заплакал, когда ушла няня и это было необычно для него. Он избегал дверного пространства, шкафа и угла, но сосредоточился на игрушках, рассматривая их с явным интересом. Наткнувшись на тележку, поврежденную в прошлый раз и на ее содержимое, он отодвинул ее и закрыл другими игрушками.

Т.: «Поврежденная тележка представляет твою маму». Он достал её и поставил между дверьми. Стало ясно, что убирая тележку из комнаты, он указывал на изгнание как поврежденности объекта, так и своего садизма, который таким способом проецировался на внешний мир Дик обнаружил, тазик для умывания символизируется у него с материнским телом и чрезвычайно боялся замочиться водой. Он с тревогой вытирал воду со своих рук и рук аналитика, которые он тоже погрузил в воду, и проявил такую же тревогу, когда помочился. Моча и кал представлялись ему опасными веществами, способными причинить вред.

Стало ясно, что в фантазии Дика, кал и моча, и пенис – означали объекты, с помощью которых он нападет на материнское тело, и которые поэтому воспринимались как источник вреда для него самого. Эти фантазии способствовали появлению страха перед содержимым материнского тела и особенно перед отцовским пенисом, находящимся согласно его фантазиям в материнском чреве. Удалось увидеть этот фантазийный пенис и порастающую агрессию против него во многих проявлениях; особенно было интересно желание съесть и разрушить его. Однажды Дик поднес ко рту маленького игрушечного мужчину, заскрежетал зубами и сказал: «Ем папу». Отцовский пенис ассоциировался со страхом перед ним самим, как примитивным, наносящим вред Супер-Эго и перед наказанием от матери, которую он таким образом обокрал, т.е. со страхом перед внешними интроецированными объемами. Во всем торможении развития Эго был факт, что у Дика преждевременно активизировалась генитальная фаза. Это было видно по тому, что репрезентации сопровождались не только тревогой, но и сожалением и чувством, что он должен возместить ущерб. Он неоднократно укладывал маленького игрушечного мужчину на колени аналитику или на руку, складывал все обратно в ящик и т.д., то, что в нем рано начали действовать силы, возникающие на генитальном уровне, явилось результатом преждевременного развития ЭГО, но дальнейшее развитие ЭГО было только заторможено этим. Эта ранняя идентификация с объектом еще не может встроиться в отношения с реальностью. Однажды, когда Дик увидел у аналитика на коленях карандашные очистки он сказал: «Бедная миссис Кляйн», а вслед за этим, при подобных же обстоятельствах он заметил: «Бедные шторы». Наряду с неспособностью переносить тревогу эта преждевременная эмпатия явилась решающим фактором отвержения всех деструктивных импульсов. Дик исключил себя из реальности и остановил фантазийную жизнь, спасаясь в убежище фантазий о темном, пустом материнском теле. Ему удалось увести своё внимание и от различных объектов внешнего мира репрезентирующих одержимое материнского тела, отцовского пениса, фекалий, детей. Следовало так же избавиться от собственного пениса, как органа садизма и от собственных выделений или отрицать их т.к. они были опасными и агрессивными.

В анализе Дика аналитику удалось получить доступ к его бессознательному путем установления контакта с зачатками фантазийной жизни и формирования символа, которые он предъявлял. В результате уменьшилась тревога и поэтому определенное количество тревоги смогло проявиться открыто. А это означало, что переработка этой тревоги началась с установления символического отношения к вещам и объектам; одновременно с этим были приведены в действие его эпистемофилические (удовольствие от получения знаний) агрессивные импульсы. Каждое действие сопровождалось высвобождением новой порции тревоги и вело к тому, что он в какой-то мере отворачивался от вещей с которыми уже установил эмоциональное отношение и которые потому стали объектами тревоги. Отворачиваясь от этих объектов, он поворачивался к новым и его агрессия и эпистемофилические импульсы в свою очередь направлялись на эти новые эмоциональные отношения. Дик некоторое время совершенно избегал шкафа, зато тщательно исследовал тазик, для умывания и электрический радиатор, вновь проявляя деструктивные импульсы к этим объектам. Затем он переводил интерес с них на новые вещи или вновь возвращался к тем, с которыми уже был знаком и от которых отказался. Он снова занялся шкафом, нов тот раз интерес к нему сопровождался большей активностью и любопытством, и более сильными тенденциями к разного рода агрессиям. Он бил шкаф ложкой, царапал и кромсал ножом, обрызгивал его водой. Он оживленно исследовал дверные петли и то, как открывается и закрывается дверца, изучал замок и т.д., забирался внутрь и спрашивал название различных частей. По мере развития его интересов расширялся его словарный запас т.к. теперь его интересовали не только вещи, но и их название. Слова, которые раньше слышал, но оставлял без внимания, теперь он запоминал и правильно употреблял. Параллельно с этим развитием интересов и все большим трансфером к аналитику, появились до того отсутствующие объектные отношения. В течение этого месяца его отношения с матерью и няней стали эмоциональными и нормальными. Он захотел, чтобы оно были рядом и обращали на него внимание, и расстраивался, когда они уходили. Отношения с отцом проявляют нормальный Эдипов комплекс, что говорит о все более устойчивых объектных отношениях в целом. Желание развиваться интеллектуально, ранее отсутствующие, стало очень велико. Дик старался чтобы его поняли, используя свой бедный, но увеличивающийся словарный запас, который он прилежно пополнял. Стал устанавливать отношения с реальностью.

После 6 месяцев анализа, начавшееся развитие, которое пошло во всех направлениях, свидетельствовало о благоприятном прогнозе. С помощью всего нескольких слов, удалось вступить с ним в контакт, удалось активизировать тревогу в ребенке, у которого полностью отсутствовали интересы и аффекты, а далее оказалось возможным постепенно регулировать высвобождавшуюся тревогу и справляться с ней.

Техника была модифицирована, т.к. М. Кляйн не интерпретирует материал, пока он не проявит себя. Но т.к. способность к репрезентации почти полностью отсутствовала, необходимо было делать так, открывая доступ к бессознательному, активизировалась тревога и другие аффекты, когда репрезентации стали полнее, был совершен переход к аналитической технике для маленьких детей. Была вызвана манифестная тревога за счет уменьшения её в латентном состоянии. При появлении часть ее была разрежена с помощью интерпретаций. Кроме того, стало возможным справляться с ней более продуктивным способом – распределять ее на новые вещи и интересы. Тревога снижалась настолько, что стала переносима для ЭГО.

Изменение произошло посредством анализа, главного фактора его развития. При анализе этого ребенка, который не мог вразумительно выразить себя и ЭГО которого не было достаточно влиятельно – важно было получить доступ к его бессознательному и уменьшая бессознательные препятствия открыть путь для развития ЭГО. У Дика даже столь неразвитое ЭГО было способно к установлению связи с бессознательным. Если даже недоразвитое ЭГО ребенка, у которого совсем не было отношений с реальностью, может выдержать высвобождение вытесненного и при этом ИД не захлестнет его, то не следует опасаться, что ЭГО невротического ребенка будет уничтожено ИД (менее экстремальный случай). Против диагноза «Деменции прекокс» говорит наличие у Дика задержки развития, а не регресс. Полное отсутствие аффекта и тревоги, уход от реальности, недоступность, отсутствие эмоционального контакта, негативистское поведение, с очередностью автоматическим повиновением, безразличие к боли, Деменции прекокс).

Общая природа психозов детства (шизофрения) бывает не опознаваемой по причинам:

Родители (особенно неимущих классов) обращаются к психиатру лишь отчаявшись, т.е. когда они сами ничего не могут сделать с ребенком. Много случаев уходят из поля зрения врачей.

Врачу невозможно выявить шизофрению при беглом осмотре. И много случаев классифицируются как «задержка развития», «умственная отсталость», «психотическое состояние» и т.д.

Шизофрения у детей менее выражена и разрушительна тем у взрослых. Характерные черты этого заболевания менее заметны в ребенке, потому что присущи в разной степени, развитию здоровых людей. Как явный отрыв от реальности, недостаток эмоционального раппорта, не способность сосредоточиться на каком либо деле, неразумное поведение и глупые разговоры не производят на нас впечатления чего-то необычного в ребенке. Чрезмерная подвижность и стереотипные движения вполне обычны у детей и лишь степенью выраженностью отличаются от шизофрении. Автоматическое повиновение должно быть слишком выраженным, чтобы родители рассматривали его не как «послушание», а как нечто другое. Негативистское поведение обычно считается «непослушанием», а диссоциация вообще не поддается наблюдению у ребенка. Фобическая тревога с ипохондрическими страхами и идет преследование параноидного свойства обнаруживаются в процессе анализа.

Чаще, чем психозы, мы встречаем у детей психотические черты, которые при неблагоприятных условиях ведут к болезни. Невыраженные случаи шизофрении у детей от 5 до 13 лет формируются при следующих условиях: когда ранние стадии Эдипова конфликта находятся под властью садизма, на фазе орального садизма присоединяется к нему уретральный, мышечный и анальный садизм, и завершаются когда власть анального садизма подходит к концу. Лишь на более поздних стадиях Эдипова конфликта появляется защита от либидных импульсов, на более ранних стадиях защиты направлены против сопутствующих им деструктивных импульсов. Наиболее ранняя защита, создаваемая ЭГО, направлена против собственного садизма и против атакуемого объекта, и то, и другое воспринимаются как источник опасности. В отличие от вытеснения, эта защита отличается жестокостью. У мальчика это мощная защита направлена против собственного пениса как исполнительного органа садизма и является одним из наиболее глубоких источников всех расстройств потенции- все это относится к нормальному и невротическому развитию.

Обращаясь к генезу психозов – на первой фазе пикового садизма нападения воспринимаются как насилие. Эта ступень является точкой фиксации Деменции прекокс. Вторая ступень этой фазы характеризуется представлением о том, что нападение совершается в форме отравления; в то время преобладают уретральные и анально-садистические импульсы. Эта ступень является точкой фиксации паранойи, либидо регрессирует к ранней анальной стадии, точки фиксации Деменции прекокс и паранойи надо искать на нарциссической стадии. Деменции прекокс предшествует паранойя.

Чрезмерная и преждевременная защита от садизма задерживает установление отношений с реальностью и развитие фантазийной жизни. Дальнейшее садистическое присвоение и исследование материнского тела и внешнего мира (расширенного материнского тела) приходит к застою и это является причиной полного прекращения символического отношения к вещам и объектам, репрезентирующим содержимое материнского тела – к окружению и реальности. Этот уход от символов становится причиной отсутствия, эмоций и тревоги, что является одним из симптомов Деменции прекокс Потому регресс при данном заболевании доходит до той ранней фазы развития, на которой садистическое присвоение и разрушение того, что внутри материнского тела (как воспринимается субъектом в его фантазии) и установление отношений с реальностью были заблокированы и ли задержаны вследствие тревоги.

2.4. Лакан «Топика воображаемого»

Взаимная игра 3-х определений – воображаемое, символическое, реальное. Символическое можно отождествить с языком. По Кляйн игра таких механизмов как проекций, интроекций, выбрасываний обратных включений плохих объектов, проективных идентификаций, заблокированных боязливых беспокойств, находятся в области воображаемого. Существует сопряжение символического и воображаемого на фоне реального..

Случай с Диком

Игра отражена в символической схеме воображаемыми включениями реальных объектов внутрь реальной оболочки. У Дика мы видим наметки перевоплощения внешнего мира в воображаемое. Такое перевоплощение уже готово обнаружиться, но оно еще только готовится. Дик играет вместилищем и содержанием. Он уже овеществил в некоторых объектах (в маленьком поезде) личности – себя самого в качестве маленького поезда по отношению к своему отцу, большому поезду. Количество значимых для него объектов невелико и ограничивается минимумом знаков, которое позволяет выразить внутреннее и внешнее пространство, содержимое и вместилище.

Так черное пространство приравнивается ко внутреннему пространству матери, в котором он скрывается. Отсутствует свободная игра – соединение между различными, воображаемым и реальными формами объектов. Когда он скрывается в пустом и темном внутреннем пространства материнского тела, то объектов там де обнаруживает (они и я могут находиться там в одно и то же время – воображаемое и реальное).

Дело в том, что у М. Кляйн нет ни теории воображаемого, ни теории ЭГО. В то время, когда одна часть действительности становится воображаемой, другая является реальной, и наоборот. Мы имеем дало с зеркальным отношением, назовем это плоскостью проекции и символической интроекцией. Интроекция всегда является интроекцией речи другого и противоположна от измерения проекции. Отсюда можно провести разделение между тем, что является функцией ЭГО и относится к дуальным отношением и тем, что является функцией Супер-Эго. Считают (в аналит. теории), что Супер-Эго является вторичной интроекцией по отношению к функции идеального ЭГО.

Итак, М. Кляйн подчеркивает узость области воображаемого у Дика и неспособность его войти в аффективное отношение с объектами в качестве структур. Важным моментом в поведении этого ребенка является отсутствие обращения ни с какими призывами. Призыв служит привлечению вашего внимания к чему-то, что ему не достает.

По Карлу Бюлеру (создатель теории языка) имеются 3 этапа языковой реальности:

1) Высказывание (требование).

2) В каждом требовании существует план призыва (зависимость от тона произнесения призыва).

3) Значимость – сообщение и его отнесенность к совокупности ситуации.

Этот ребенок не шлет никакого призыва. Система отнесенная к языку прервана на уровне речи. Язык и речь не одно и тоже – этот ребенок владеет языком, но речь у него отсутствует. Речь ему не удалась. Язык не совместился с его системой воображаемого, диапазон которого невелик: он исчерпывается небольшим количеством объектов – поезда, дверные ручки, чёрное пространство. Его способности не коммуникативные, а экспрессивные. Для него реальное и воображаемое тождественны.

М. Кляйн отказывается от всякой технике, в ее распоряжении нет даже игры – ребенок не играет. Когда он неуверенно берет поезд, он делает это так, будто пересекает воздух – как если бы он был невидимым или, как если бы всё для него было невидимым.

М. Кляйн: «Дик – маленький поезд, большой поезд – папа». После этого ребенок начинает играть со своим маленьким поездом и произносит слово «станция» т.е. вокзал, укрытие. Вот где начинается ключевой момент совмещения языка с воображаемым субъекта. М. Кляйн добавляет «вокзал – это мама Дик входит в маму». Тут все и начинается. М. Кляйн сказала лишь эти слова и ребенок очень быстро прогрессирует.

Так что же сделала М. Кляйн – привнесла вербализацию вот и все. Она представила символически действенной отношение, отношения одного именованного существа с другим. Называя вещи своими именами, она положила на этот случай символизацию Эдипова мифа. Именно с этого момента после первого ритуала заключавшегося в укрывании в чёрном пространстве с целью восстановить контакт со вместилищем, проявляется для ребенка новизна. Мальчик вербализует первый призыв, выраженный в речи. Он требует свою няню. Впервые он изъявляет реакцию призыва выражением вербализованно, предполагающим с этого момента ответ. Эта первая коммуникация в собственном смысле слова. Впоследствии процесс заходит далеко, отношения ребенка развиваются в плоскости Эдипова комплекса. Мальчик символизирует окружающую реальность, исходя из (начального) символизма, который дала ему М. Кляйн. Это то самое, что она впоследствии выразит словами «открыть двери его бессознательного», но бессознательное является речью другого. У мальчика нет бессознательного (связи). Именно речь М. Кляйн превращает косности собственного Я ребенка первые символизации Эдиповой ситуации. Результаты символизацией в этом драматическом случае, где ребенку недоступна человеческая реальность т.к. у него отсутствует призыв, определяют изначальную позицию. Позицию, исходя из которой субъект может ввести в игру свое воображаемое и реальное, и завладеть своим развитием. Его занимает ряд равнозначностей (в такой системе объекты замещают друг друга). Он продвигается вдоль целой цепочки уровней, определяющих его переход от того промежутка между двумя створкам двери, где он укрывался, как бы в абсолютной черноте всеобъемлющего вместилища, к объектам, которыми он замещает эту черноту (таз с водой). Так образно он развертывает и выражает весь свой мир. От таза с водой он переходит к электрическому радиатору, к объектам все более разработанным. Развитие идет в зависимости включения субъекта в символическую систему, проявляется в ней, утверждается в результате осуществления подлинной речи. Во временных отношениях, между терапевтом и субъектом, подлинная речь – даже в менее эмоциональной форме – может быть ему дарована. Здесь проявляются свойства символической ситуации Эдипа. И это ключ данной ситуации. Когда М. Кляйн сообщает ребенку схему Эдипа, воображения его, хотя и очень бедно, но уже достаточно, чтобы можно было говорить о его собственном мире. Но первичное реальное является для нас невыразимым т.к. ребенок не говорит нам об этом, у нас единственное средство проникновения туда через символическое обобщение, составляющие двусмысленность. Мы можем уловить, как подобный мир приводится в движение, как воображаемое и реальное начинают структурироваться. Через речь формируется основная структура, очеловечивающая человека.

Посмотрим, что в речи означает призыв? - возможность отказа. Но призыв не подразумевает отказа, он не подразумевает никакой дихотомии, никакого раздвоения. Но именно в момент призыва для субъекта устанавливаются отношения зависимости. С этого момента ребенок с радостью будет встречать няню и прячась позади двери, он умышленно дает М. Кляйн попеть, что у него есть потребность иметь компаньона. Затем появляется и зависимость.

Итак, мы видим, как у ребенка разыгрывается ряд до-вербальных и пост-вербальных отношений. И внешний мир – реальный и очеловеченный, символизированный мир, созданный из перемещения тенденции, введенной в первичную реальность символом – может проявиться лишь в том случае если состоятся значимые встречи с аналитиком, что приведет к данной зависимости. Через символическое перемещение начинается структурирование собственного мира и появляется ощущение себя в реальном мире.

М. Кляйн говорит, что развитие ЭГО было столь ранним, что отношение ребенка к реальности оказалось слишком реальным, т.к. воображаемое не могло быть задействовано и ЭГО остановило развитие. ЭГО не могло быть «должным образом» использовано в качестве аппарата структурирования внешнего мира. Сила речи, которая восстанавливает акт речи, является функциональной согласованностью с уже установленной, значащей символической системой.

Антисоциальные реакции как вспышки агрессии могут обозначать недостаточное слияние агрессии и либидо, или недостаточный контроль за побуждениями импульсивного характера, или грубую защитную реакцию против глубинных пассивно-феминных наклонностей в явном стремлении мальчика к мужественности.

Следующие симптомы будут требовать терапевтического вмешательства различных типов:

Симптомы, происходящие из первоначальной слитности соматических и психологических процессов: психосоматика

В начале жизни, пока еще соматические и психологические процессы не отделились друг от друга, телесные ощущения, такие как голод, холод, боль и т.д. легко выплескиваются через психические каналы в форме беспокойства, неудовольствия, гнева, ярости, так же как и любые психические недомогания выражаются соматическими расстройствами, проблемами питания, пищеварения, выделения, дыхания и т.д.

Такие психосоматические реакции определены процессом развития в этом периоде жизни. Для последующих событий важно, какие именно телесные проявления получит индивидуальное предпочтение, так как этот выбор вызовет усиление чувствительности и уязвимости соответствующего органа или системы, например, кожи, респираторной системы, желудочно-кишечного тракта, ритмов сна и т.д.

Легкость доступа психики к телу уменьшится с развитием Эго и открывающимся психологическим каналам выхода напряжений через действия, мысли, речь.

Но, там, где этот доступ остается облегченным, он непосредственно отвечает за психосоматическую симптоматологию, т.е. астму, экзему, язвенные колиты, головные боли, мигрени и т.д.

Этот механизм также ответственен за формирование соматической податливости, которая в подробнейших и более сложных симптомах истероидного комплекса облегчает превращение психических процессов в физические проявления символического значения.

2) Симптомы, происходящие из компромиссного образований между Ид и Эго: невротическая симптоматология

При неврозах симптом является синонимом Эго, в качестве посредника между производимыми Ид и Супер-Эго.

Путь образования симптома идет по линии:

опасность → тревожность → регрессия → защита → компромисс.

Они могут быть неприемлемыми для Эго и вызывать дискомфорт и душевную боль. Но они могут быть принятыми, созвучными Эго, и стать частью индивидуального характера.

Так как формирование компромисса зависит от установленных границ между Ид и Эго, бессознательным и сознанием, то и не встречаются невротические симптомы в неструктурированной личности, то есть в раннем детстве. Образование невротических не происходят, пока Эго не отделит себе от Ид первые невротические симптомы, разрешающие эти конфликты, появляются в Эго Ид давлением внешней среды. Их вызывает не чувство вины перед внутренним Супер-Эго, но угрозы со стороны внешнего мира, такие, как потеря любви, отвержения, наказания. Невротические проявления этой фазы истерии по своей природе, если в них вовлечены области тела, имеющие оральное или орально-агрессивное значение. Симптомы оказываются в этом случае примитивной защитой от таких инстинктивных проявлений (двигательные нарушения, боли и недомогания, избирательность и причудливость в еде, тошнота). Они являются навязчивыми по характеру, так как защищают от анально-садистких влечений (первые проявления компульсивной чистоплотности, аккуратности, избегание прикосновений).

С появлением и разрешением фаллических эдиповых стремлений, с появлением Супер-Эго как независимого источника чувства вины, эти изолированные симптомы организуются в синдромы, формирующие детские неврозы. Это фобии (животных, врачей, дантистов, туалета, школы...), а также настоящие неврозы навязчивости, содержащие повторения, ритуалы, церемонии, назойливые размышления, компульсивные размышления, компульсивные действия. Уродливые подавления, Эго. Ограничения и тенденции к самоосуждению появляются в это время как характерные защиты против агрессивности.

3) Симптомы, происходящие из проникновения побуждений Ид в Эго

Невротическая симптоматология возникает там, где (не)нарушена граница между Ид и Эго. Она может быть непрочной по причинам. Эго может быть конституционально слабым; стремление Ид – конституционально усиленным. Эго может быть повреждено и выведено из строя травматическими событиями, или нарушением внутреннего равновесия на определенных стадиях развития. Результатом нарушения контроля за содержанием Ид и вхождение элементов Ид в структуру Эго с разрушительными последствиями для него.

Проникающие элементы могут являться частью первичных процессов функционирования и занимать место рационального вторичного процесса мышления.

Явные симптомы (нарушение памяти и мышления, бред, галлюцинации) имеют место при установлении диагноза и различения между неврозом и психозом. Проявляясь лишь частично, они являются критерием пограничных состояний между этими двумя диагностическими категориями. Когда в Эго проникают элементы влечений, появятся симптомы неконтролируемых проявлений влечений без связи с реальностью, что типично для делинквентного и преступного поведения.

Сочетание этих 2-х видов утечки из Ид приводит к аномальному поведению.

4) Симптомы, входящие из изменений в экономике либидо или направлении катексиса

Если чрезмерно усилен нарциссический катексис личности, соответствующими симптоматическими проявлениями будет эгоизм, эгоцентричность, переоценка себя, вплоть до мании величия. Пренебрежение своим телом, самоуничижение, комплекс неполноценности, депрессивные состояния, деперсонализация (в детстве) – симптомы при чрезмерно ослабленном нарциссическом катексисе.

Направление катексиса может измениться трояко, с соответствующей симптоматикой:

а) Нарциссическое либидо может сместиться на тело, где увеличение катексиса специфических частей тела порождает ипохондрические симптомы.

б) Объектное либидо может быть перенесено из внешнего мира трансформировано в нарциссическое и полностью катектировано на собственную личность.

в) Все нарциссическое либидо добавиться к существующему объектному либидо, сконцентрируется на внешнем объекте любви с последующем ему сверх значимости, вплоть до полного эмоционального подчинения.

5) Симптомы, проистекающие из изменения характера и направления агрессии

Изменения интенсивности, а также частые смены направления, с тела на психику с себя на объект, и обратно – представляют симптоматику данного нарушения.

Первые, количественные, применения вызываются в основном причудами в организации защит, в детстве – изменением качества действующих защитных механизмов, от грубо примитивных до крайне изощренных. Эти изменения определяют, доступны или недоступны необходимые агрессивные компоненты в Эго-функционировании и сублимациях. Тип используемых от агрессии защит ответственен за колебание между самоуничижительным поведением, соответствующим агрессии, обращенной на себя, и жестокими агрессивно-деструктивными вспышками против живых и не живых окружающих объектов.

6) Симптомы, проистекающие из неоправданных регрессий

Тип патологических проявлений, схожих с начальной стадией образования невротических симптомов, но остающихся недоразвитыми по сравнению с инфантильными неврозами. Они берут начало в фаллической фазе и вызываются тревогой и угрозой эдипова и кастрационного комплексов с последующей регрессией к оральным и анальным фиксационным точкам.

При образовании невротического симптома Эго отвергает такие регрессии, защищается от них, в этих случаях они воспринимаются созвучными Эго, принимаются им, то есть они не вызывают дальнейших конфликтов. В результате снижаются все аспекты функционирования личности (активность влечений, деятельность Эго). Соответствующая клиническая картина включает в себя инфантилизм и псевдодебильность, сопровождающуюся пассивно-фемининными чертами у мальчиков, затянувшиеся зависимостью, неэффективностью, плаксивостью...

7) Симптомы, вызванными органическими причинами

Нарушения психических функций, имеющие органическое происхождение (повреждение мозга в пренатальном периоде или при родовой травме, или в результате позднейших воспалительных процессов или травм).

Задержки развития, проблемы передвижения, нарушение речи, слабоумие, неподвижность аффекта или аффективная лабильность, нарушение концентрации внимания, рассеянность и т.д., вызываются этими причинами.

Многие из этих симптомов очень походи на последствия запретов, формирование компромиссов. Симптоматические проявления или отклонения от нормы, которые вытекают из физических недостатков, врожденных или приобретенных (при полной потере зрения развития Эго претерпевает изменения, нарушается баланс между аутоэротизмом и объектными отношениями, тормозится агрессия, усиливается пассивность и т.д.

При полной или частичной потере слуха замедляются не только речевое развития, но и связанные с ним вторичные процессы мышления и личностного развития. Утрата конечностей, спазмы имеют собственную психопатологию.

Страхи и тревога. Тревога Эго присутствует постоянно на протяжении развития в детские годы. Она сформирована с одной стороны из-за беспомощности незрелого его существования, а с другой стороны из-за процесса структуризации Эго, его развития, приводящего к усилению напряжений между внутренними структурами.

Отсутствие тревоги рассматривается как угрожающий знак, нежели их присутствие. Тревога естественна, и беспокойство не большее чем количественное обострение ожидаемых реакций.

Тревога может быть классифицирована с точки зрения фаз развития, создавая хронологическую последовательность, где страхи и тревоги распределяются по различным инстинктивным фазам и связанные с ними внешние и внутренние опасности, против которых они направлены.

Классификация тревог также может быть направлена в динамическом аспекте, то есть с точки зрения защит, которые держат страхи и тревоги под контролем и структурных факторов, определяющих успех или неудачу этих сдерживающих механизмов. Велика роль тревог в структурных конфликтах. Разные виды тревог вызывают колебания между психическим здоровьем и болезнью, вызывая защитные механизмы Эго и компромиссные образования страхов и тревог.

Хронология страхов. Начальные стадии развития Эго связаны с архаическими страхами младенца. Они неизбежны, пока у Эго недостаточно собственных ресурсов, чтобы справиться с мощными стимулами, приходящими из окружающего мира, и столь же сильными напряжениями во внутреннем мире. Эти страхи усиливаются если Эго ребенка особенно чувствительно, или когда мать ребенка неспособна обеспечить комфорт и заботу, необходимые ребенку на этой стадии. Если развитие Эго замедлено, архаические страхи возникают и за пределами младенчества. Их чрезмерная настойчивость может рассматриваться как диагностический критерий для определения задержки или остановки развития Эго-функции.

Симбиотическая стадия, то есть фаза биологического единства младенца и матери, ответственна за возникновение тревоги отделения, страха потери любви, независимо от того, что угрожает этому единству. Тревога отделения становится непреодолимой, если младенец испытал реальное отделение от матери. Чрезмерная продолжительная тревога отделения указывает на остановку или фиксацию на симбиотической фазе (запрет на агрессию и желание смерти родителей).

На анальной фазе, когда ребенок начинает воспринимать родителей как фигур, ограничивающих и контролирующих его влечение, сложность подчинение к требованиям вызывает у него страх быть отвергнутым и страх потери родительской любви. Эти страхи говорят о возникающем приспособлении к моральным нормам и характеризуют позитивный момент в развитии Эго; если они не проявляются, это указывает на недостатки развития в этом отношении.

Они становятся чрезмерными из-за внешних причин, если родители допускают ошибки, и их требования либо несогласованны, либо строги.

Но к окружающему миру нельзя предъявить претензий, а сверхчувствительность Эго или же чрезмерная зависимость, потребность быть любимым могут привести к тем же результатам уже по внутренним причинам.

На фаллической фазе, появляется кастрационная тревога, страх прикосновения к половому органу. Частые обострения говорят о устремлении эдипова комплекса и зависит от защит и компромиссных образований, применяемых Эго против этого. Кастрационная тревога представляет особую угрозу развитию из-за регрессивных влечений в формировании неврозов и характера ребенка.

Латентная фаза. Первый выход ребенка из семьи в общество и его новая зависимость от мнения сверстников проявляет еще один страх – общественного позора, особенно в школе.

В индивидуальном развитии ребенка – с установлением независимости Супер-Эго (когда бы их не случилось), тревога движется к вине, как к завершающей фазе хронологии инфантильных неврозов. Еще одна форма тревоги, которая не связана ни с одной конкретной фазой и не несет типичных признаков, но существует в течении всего процесса развития и возникает в любой момент дальнейшей жизни не по причине фиксации или регрессии, а вследствие нарушения внутреннего структурного баланса. Эта тревога относится к беспокойству Эго за целостность своей внутренней организации на любом уровне. Она вызывается энергетическими причинами, то есть неравномерным распределением энергии между Ид и Эго. Ее интенсивность увеличивается при любом усилении инстинктивных производных либо при уменьшении силы Эго.

В отличие других тревог, этот страх влечений не может быть облегчен даже благоприятным снижением внешнего давления.

Когда страх влечений заметно усилен, возникает подозрение о пограничном, или предпсихотическом состоянии.

Явное и скрытое содержание страхов и тревог. Когда проявление тревоги явны, ее скрытое значение остается неясным в связи с тем, что любой вид тревожности может найти символическое выражение в любом психическом образе, а также остаться свободным, не прикрепленным. В большинстве случаев можно связать страхи и их символическое выражение:

Архаические страхи: боязнь темноты, шумов, посторонних, оказаться забытым в незнакомом месте ...

Тревога отделения: страхи исчезновения, голода, беспомощности, одиночества и т.д.

Страх потери любви: боязнь наказания, отвержения, заброшенности, смерти, землетрясения, грозы, грома...

Кастрационная тревога: боязнь операций, увечий, врачей, дантистов, болезней, бедности, грабителей, колдунов, привидений и т.д.

Символы могут быть взаимозаменяемыми.

Защита от тревоги, отсутствие защиты. У ребенка защитные действия еще не полностью сформированы. Это дает возможность увидеть на поверхности сознания, с одной стороны, явное выражение переживания тревоги, с другой – попытки Это справиться с опасной ситуацией и ее эмоциональными последствиями с помощью отрицания, избегания, смещения, проекции, подавления, реактивных образований, или др. защитных механизмов или действий, или сочетание нескольких из них.

Защиты могут не сработать или оказаться совершенно неэффективными и тогда аффект властвует в форме панических состояний или приступов тревоги. Эго показывает, что Эго ребенка не смогло овладеть важным навыком сводить губительную паническую тревогу до структурно полезной сигнальной тревоги, меньшей интенсивности, необходимой для запуска защитных механизмов.

Приступы паники и тревоги болезненны для личности ребенка и губительны для Эго. Как и реальные травматические события, они временно выводят из строя Эго и таким образом представляют угрозу стабильности организации Эго.

Классификация тревог в соответствии с защитой дает прогноз дальнейшего развития ребенка: к более или менее нормальному направлению, к социальной или асоциальной направленности, к образованию истерических или фобических, навязчивых или параноидных симптомов, к соответствующему развитию характера и т.д.

Задержки или отставания в развитии. Уровень развития ребенка (его психологический возраст) не обязательно совпадает с его хронологическим возрастом и норма находится в достаточно широких границах. Одни дети развиваются быстрее, другие – медленнее. Темп роста часто меняется при переходе от одной фазы развития к другой.

"Симптом" неудовлетворительного развития варьируется от легкой задержки развития до полной остановки и отсутствия всякого прогресса в развитии. Ребенок может отставать в развитии по разным причинам: на первом году жизни это может быть выражено в развитии речи, моторной сферы. В сфере инстинктов может произойти задержка на до фаллической либидозной и агрессивной фазах, в критических ситуациях ребенок может вовсе не достичь фаллически-эдипова уровня.

Задержка Эго может проявить себя в объектных связях, например, инерцией эмоционально зависимых отношений, где следует ожидать объектного постоянства. Или – несформированностью контроля подвижности, памяти, тестирования реальности, снижение способности к обучению. Остановка развития Эго может проявляться в примитивном уровне организации зашит, - применение отрицания, проекций, избегания и т.д., вместо продвижения к формированию реакции, вытеснению и сублимации. Задержка развития Супер-Эго может касаться его автономии, или эффективности, или в отношении качества его содержания (незрелость интернализованных требований и требований). Задержки первого года жизни вызывают подозрение о наличии органических нарушений.

Причины задержек. Задержка инстинктивного развития может быть вызвана конституциональными факторами или задана окружением, неадекватными реакциями со стороны родителей.

Отставание в развитии Эго часто вызвано низкими умственными способностями, а также низким уровнем жизни и недостатком стимуляции. Остановка в развитии Супер-Эго может быть частью общей задержки развития Эго (и вызываться теми же причинами), либо происходить из-за отсутствия подходящих объектов в окружении ребенка, либо из-за отделенности от них, либо из-за неудач в формировании взаимоотношений с объектами, либо из-за характеристик родительских фигур, с которыми отождествляется ребенок. Травматический опыт в любое время может подвергнуть опасности прогресс в любом направлении или привести развитие к полному застою. При выборе способа лечения важно знать диагноз как остановка или регрессия. Необходимо выяснить отступил ли ребенок с фаллического на анальный уровень (из-за кастрационной тревоги), или он никогда не достигал фаллической стадии. Беспокойство, вина, конфликт – характерны неврозу, а противоположные или различные виды задержки развития могут и не вызывать состояний внутреннего сомнения, особенно при задержке, которая охватила существенную часть личности. Но дети с задержкой развития на сто отвечают тревожностью и подобием чувства вины по отношению к осуждению со стороны разочарованных родителей, в то время как невротические дети способны отвергнуть конфликт и вину и тем самым удалить их из поля зрения.

Школьные проблемы. Беспокойство родителей, когда ребенок остается и становится двоечником наиболее возрастает.

Проблемы обучения могут происходить:

остановка развития личности в целом, или Эго, или только интеллектуальной функции Эго;

неоправданная регрессия Эго, как глобальное, так и специализировано интеллектуальное;

наполнение сексуальным содержанием или агрессивной символикой процесса обучения или предмета, с которым связаны проблемы обучения;

защита от предполагаемых символических опасностей, особенно посредством запретов и ограничений Эго;

образование симптомов невротического типа и их угрожающее влияние на деятельность Эго в целом и сублимацию в частности.

Проблемы социальной адаптации:

логическое следствие неблагоприятных окружающих обстоятельств (недостаточная забота, отсутствие стабильности в объектных отношениях, разлучение и др. травматические события, чрезмерное давление со стороны родителей, отсутствие родительского руководства...);

результат повреждения Эго-функций и защитной организации в связи с остановками развития и невротическими регрессиями;

результат экологических изменений баланса между Ид и Эго;

результат повреждений Супер-Эго, вызванных отсутствием объектных связей, отождествлений, интериолизаций, либо вызванных агрессией, обращенной во всей своей полноте против внешнего мира, вместо того, чтобы частично находиться в распоряжении Супер-Эго;

результат ошибочных идеалов Эго, в связи с девиантными родительскими моделями, выбранными для отождествления.

Боли и недомогания не имеющих неорганических причин, могут происходить от следующих категорий:

когда боли и недомогания являются прямым соматическим выражением психических процессов (психосоматика);

когда болезненные части тела символически выражают психическое содержание и таким образом вовлекаются в психический конфликт (истерические);

категории, когда телесные страдания вызываются изменениями ка-тексиса, количественными и качественными (ипохондрические).

Роль соматики в психике ребенка.

Психическое понимание боли. Дети полагают, что причиной болезненных процессов в теле, повреждений (несчастные случаи, падения, ушибы, порезы, ссадины, хирургическое вмешательство и т.д.) являются внешние или интериализованные факторы.

Таким образом по их интерпретации, ребенок, которому больно – это ребенок, с которым плохо обращаются, которому вредят, которого наказывают, преследуют и грозят уничтожением.

"Трудный" ребенок "не помнит боли" не потому, что меньше ее чувствует или более отважен, а потому что латентные бессознательные фантазии менее динамичны и поэтому менее склонны связываться с болью. Там. Где тревожность, исходящая из фантазий, играет незначительную роль, даже серьезная боль легко переживается и быстро забывается. А боль, поддерживаемая тревогой, даже небольшая, представляется важным событием в жизни ребенка и долго не забывается в последующем, она оказывается воспоминанием, часто сопровождаемым фобическими защитами против ее возможного возвращения.

В зависимости от того, как будет проинтерпретировано событие, маленький ребенок будет реагировать на боль не только тревожностью, но и другими аффектами, соответствующими содержанию бессознательных фантазий, например, в одном случае гневом, приступами ярости, желанием мести, в другом случае мазохистской покорностью, чувством вины и депрессией.

Так, после аналитической терапии дети, которые были чрезмерно чувствительны, становится менее восприимчивы к воздействию боли.

Боль и тревожность у детей 1-го года жизни. На этой стадии любое напряжение, потребность или фрустрация может восприниматься как "боль", еще не происходят разделения между диффузным переживанием дискомфорта и острой и более четко определенной болью, происходящей из конкретного источника.

Первые месяцы жизни порог сопротивления стимуляции низок и болевая чувствительность быстро приобретает значение травмирующего события. Внешняя реакция ребенка появляется ли она в тот же момент или после задержки различной продолжительности или остается вовсе незамеченной, является ненадежным показателем для оценки величины шока, вызванного болью.

Пассивная привязанность к доктору. Именно психологическое значение боли объясняет, почему докторов и других людей, причиняющих им боль, дети не только не боятся, но во многих случаях высоко ценят и любят. Причинение боли вызывает в дальнейшем пассивный мазохистский ответ, который занимает важное место в детской любовной жизни. Часто привязанность ребенка к доктору или медсестре становится очень заметной после пережитого страдания, вызванного болезненными медицинскими процедурами, которым он подвергался.

Реакция на боль как диагностический фактор. У маленьких мальчиков на эдиповой стадии реакции на телесную боль дает ключ к дифференциальной диагностике между истинной фаллической маскулинностью и обманчивыми проявлениями реактивного подавленного фаллического поведения, предназначенного для отражения пассивных феминных кастрационных идей. Маскулинный мальчик презирает телесную боль, она ничего не значит для него. Мальчик, которому приходится защищаться против пассивных склонностей, не может вытерпеть даже небольшой боли без сильного страдания.

Последствия болезни. Изменения в распределении либидо. В течении болезни возрастает потребность больного тела в либидоз-ном катексисе. Наблюдательные матери знают психические сигналы, предвещающие это состояние и могут диагностировать по ним начало заболевания даже до появления значимых телесных симптомов. Есть два типа реакции пациента на эту телесную потребность.

Многие из тех, кто, будучи здоров, находятся в хорошем контакте с окружающим миром, полны интереса к игрушкам, занятиям и событиям повседневной жизни, начиная заболевать отдаляются от окружающего мира, ложатся а пол или свертываются в углу, апатичные и грустные. С усилением заболевания они лежат в кровати без движения, повернувшись лицом к стене, отказываясь играть, и едят если только кому-то из близких удается его уговорить. Хотя подобные реакции регулярно появляются у некоторых детей даже при небольших болях в горле, болезни живота, поднявшейся температуры и обычных детских инфекционных заболеваниях; ребенок в состоянии такой отстраненности производят впечатление серьезно больного человека. На самом деле это явление не физиологического, а психологического характера и не сопоставимо с серьезностью заболевания. Это изменение направленности либидо, когда оно полностью отводится из окружающего мира и концентрируется на теле и его потребностях. Эти процессы полезны и направлены на выздоровление.

Есть дети, которые по неизвестным причинам вынуждены из-за индивидуальной организации либидо использовать другой способ достижения того же результата. Будучи не в состоянии предоставить собственному большому телу дополнительного нарциссического катексиса, в котором оно нуждается, они требуют дополнительной любви и внимания от своих матерей.

Дети используют естественный процесс, имевший место в течение первого года жизни, когда материнский либидозный катексис к телу ребенка имел важнейшее значение с точки зрения защиты последнего от боли, повреждений и саморазрушения.

Постепенное возвращение к нормальному состоянию здоровья сопровождается постепенным приведением в порядок движений либидо.

Тело ребенка как материнская собственность. Ипохондрия. Некоторым матерям трудно примериться с тем, что их детям, даже когда они уже начинают ходить, нельзя доверить уход за своим телом и выполнение гигиенических процедур. В тех случаях, когда матери с гордостью сообщают, что их дети моют руки перед едой, без напоминания об этом (ребенок в этом вопросе страдает навязчивостью) и его благоразумная чистота – вынужденная и магическая защита от воображаемого опасного контакта. Дети, оберегающие себя от холода и сквозняков, отрицают страх смерти; дети, которые очень внимательно выбирают себе пишу, боятся быть отравленными; тех, кто воздерживается от того, чтобы есть слишком много или потреблять слишком калорийную пищу, преследует тревожность по поводу большого веса. Обычной, нормальный ребенок не выполняет ни одну из этих мер предосторожности; он может есть грязными руками, объедаться, храбро встречать сырую и холодную погоду, есть зеленые яблоки и т.д. в случае болезни он в лучшем случае будет сотрудничать с ней; в худшем – будет противиться ее заботе и продолжать обращаться со своим телом так, как ему нравится.

Забота о здоровье, гигиене, медицинском уходе, материнское владение телом ребенка продолжается с младенчества, когда союз мать – ребенок был важным фактором экономии либидо для обоих, в течение всего детства до подросткового возраста. На этой последней стадии, до того как независимость наконец обретена, безрассудность в отношении собственного здоровья вызывает знакомую битву в сражении между матерью и подростком. Свободные от присмотра (осиротевшие) дети, они не только не находят удовольствие, но, наоборот, проявляют озабоченность своим телом и его состоянием.

Известны случаи, когда было трудно уговорить ребенка снять свитер или пальто в теплую погоду. Некоторые дети очень внимательно следят за продолжительностью своего сна, другие также относятся к питанию. Такое впечатление, что все проблемы связанные со здоровьем ребенка, которые в прошлом заботили их матерей, перенимаются детьми после отлучения или утраты матери и повышают их поведенческую активность в этом направлении. Идентифицируясь с временно или навсегда потерянной матерью, они замещают её, сохраняя за собой заботу о собственном теле, которую они получили от нее.

Отношение таких детей к своему телу, схоже с установками взрослых ипохондриков, для понимания которых, возможно, это послужит ключом. Ребенок, оставшийся без материнской заботы, принимает на себя ее роль в области здоровья, так образно изображая "мать и дитя" в одном теле. Взрослый ипохондрик, который отводит либидо из окружающего мира и переносит либидозные импульсы на свое тело, находится в таком же положении. Перегруженность некоторых частей тела либидо (любовной заботой) делает Эго индивида сверхчувственным к любым возникающим переменам. Дети-сироты отождествляют себя с потерянной матерью, тогда как и собственное тело представляет собой ребенка (ребенка под материнской опекой). Ипохондрическая фаза обнаруживает сходство с регрессией и восстановлением ранней стадии отношений мать-ребенок.

3.3. М. Обухов «Современный взгляд глубинной психологии на психосоматику»

Первое обращение психоанализа к психосоматическим заболеваниям связано с представлением Полем Фидерном на Венском Психоаналитическом обществе случая психотерапии пациента, страдающего бронхиальной астмой. Позднее психоаналитик Георг Гроддек применял психоанализ в собственном частном санатории в Баден-Бадене при лечении соматических заболеваний. Ему же принадлежат выражение "психосоматическая медицина".

Какие же заболевания можно считать психосоматическими? В целом, в течении практически всех заболеваний участвуют психогенные компоненты эмоциональные переживания оказывают воздействие на морфологические структуры через гормональную и иммунную системы, а также через вегетативную нервную систему. В свою очередь, соматические изменения влияют на психическое состояние. Таким образом, если заболевание, имеющее соматическую, то есть физическую, органическую или физиологическую природу, вторично вызывает патологические психические реакции, его можно назвать, "сомато-психическим" расстройством. Если же изначально психические причины вторично ведут к физическим нарушениям, то такие заболевания называют "психо-соматическим". Психосоматические заболевания можно разделить на:

соматоформные нарушения;

психосоматические заболевания органов и психофизиологические нарушения;

нарушения поведения с соматическими последствиями.

I. Соматоформные нарушения – это психогенные функциональные нарушения органов, при которых не наблюдается каких бы то ни было морфологических или структурных нарушений этих органов. Например, тахикардия при кардионеврозе может приносить непереносимые страдания и вызывать сильнейший страх, когда "сердце готово вырваться из груди", хотя заметных изменений в работе сердца не происходит. Но, если подобное состояние продолжается в течении длительного времени, то могут появиться вторичные морфологические изменения в органах. Например, при психогенном снижении активности определенной группы мышц потом может произойти их атрофия.

II. О психосоматических заболеваниях органов и психофизиологических нарушениях в организме можно говорить, когда появляются органические изменения в больном органе. Психический фактор определяет лишь часть причин, приведших к подобным заболеваниям. Среди других факторов важное значение имеют генетические, соматические и социальные причины. В этой связи можно говорить о мультифакторной этиологии заболевании. Среди множества психосоматических заболеваний традиционно выделяют "семь священных коров" психосоматики, к которой относится:

язва желудка и двенадцатиперстной кишки;

неспецифический язвенный колит;

бронхиальная астма;

тиреотоксикоз (Базедова болезнь);

эссенциальная гипертония;

ревматоидный артрит;

нейродермит.

1) Язва желудка и двенадцатиперстной кишки. Ее могут вызвать самые разные причины: стресс, ночная работа, а также бессознательные внутренние конфликты. Сегодня язва желудка успешно и эффективно лечиться при помощи лекарственной терапии (препараты, обладающие сильным психотронным действием – эглошел). Важную роль в возникновении и течении заболевания играют психические влияния, при язве двенадцатиперстной кишки они еще более отчетливы, чем при язве желудка.

2) Неспецифический язвенный колит характеризует тяжелое воспалительное поражение кишки с болями в животе, поносом, часто кровянисто-гнойными выделениями. Похожее заболевание, поражающее тонкий кишечник, называется болезнью Крона (терминальной исгент). Наряду с потерей крови, которая может привести к анемии, эти серьезные заболевания могут вызывать и другие осложнения. Неспецифический язвенный колит и болезнь Крона возникают, если имеется соответствующее соматическое предрасположение, но включают психогенные составляющие. Болезнь протекает приступообразно. Обострение может вызываться психическим напряжением (разлука с близким человеком).

Психотерапия, в комбинации с медикаментозным лечением, может оказать благоприятное воздействие на течение болезни.

3) Астма – это тяжелое и распространенное заболевание. Для нее характерны приступы одышки и здоровья, происходящие в результате спазм на уровне малых бронхов. В связи с этим возникает своеобразный клапанный эффект: вдох еще относительно свободен, а вдох затруднен. Астма протекает приступообразно, но и отдельный астматический приступ может продолжаться и в течение многих дней. В клинической картине заболевания явно присутствует аллергический, генетический, климатический и инфекционный компонент. На возникновение предрасположенных к астме и отдельных астматических приступов оказывают воздействие психогенные компоненты. Психотерапия комбинируется с медикаментозным лечением. При рассмотрении показаний и противопоказаний проведения психотерапии необходимо учитывать опасность усиления астматических приступов при мобилизации скрытых бессознательных конфликтов. Если эти конфликты становятся осознанными, они могут вначале даже усилить предрасположенность к появлению соматических приступов. (Спастика бронхиальной мускулатуры усиливается под воздействием экспериментальных психических раздражителей; при исследовании психического воздействия на появление аллергических реакций, возникло как, например, у пациентки с аллергией на сено характерное для бронхиальной астмы симптоматика появилась при представлении в кабинете врача образа скошенного летнего луга, хотя реального аллергена в помещении не было).

При хронической астме, в результате которой уже произошли повреждения легких и сердца, интенсивные формы психотерапии не рекомендуются. Здесь целесообразны упражнения на расслабление и консультации по психогигиене.

4) Гиперфункция щитовидной железы выражается в изменениях основного обмена, в нервозности и снижения веса тела, в учащении ритма сердечных сокращений. Это заболевание успешно лечится с помощью медикаментов. Существует мнение, что психические факторы являются одной из причин гиперфункции щитовидной железы.

5) Гипертония также зависит от действия психических факторов. Повышенное кровяное давление приводит со временем к тяжелым сосудистым нарушениям с опасностью возникновения инсульта, инфаркта миокарда и заболеваний почек, в результате которых возникает вторичное повышение кровяного давления, которое в дальнейшем стабилизируется; функции почек могут при этом опасно нарушаться. У некоторых больных с повышенным давлением психотерапия может его снизить. Психотерапия не эффективна, если повышенное кровяное давление приобрело стойкий характер в результате нарушения работы почек. В этой ситуации психотерапия действует как поддержка в преодолении болезни.

6) На ревматоидное воспаление суставов (артрит) оказывает влияние психически напряженные ситуации, например, кризисы в межличностных отношениях. Патогенетически ревматоидный артрит – это аутоиммунное заболевание. Можно считать доказанным, что психически факторы оказывают влияние на иммунную систему. Так, боли усиливаются, когда общее настроение ухудшается. И, наоборот, общее психическое состояние может улучшаться, когда ослабевают боли.

7) Хроническая экзема (нейродермит) – это наследственное заболевание, которое в форме млечных струпьев часто встречается уже у грудных младенцев. Вероятно, что изменения на коже ребенка влияют на то, как ведет себя мать с этим ребенком. Это вторично приводит к появлению психических изменений, которые, в свою очередь, могут воздействовать на течение заболевания. Существуют случаи хронической экземы, при которых заболевание впервые проявляется позднее во взрослом возрасте. Психотерапия, хотя и может оказать благоприятное воздействие на течение болезни, но само заболевание при этом полностью не излечивает. Иногда удается перевести болезнь обратно в скрытое (латентное) состояние, при этом у пациента исчезают кожные проявления. Однако, позже они могут снова появляться. Способ лечения хронической экземы, который бы исключал возврат симптомов, до сих пор не найден.

III. Нарушения поведения могут вызывать соматические заболевания, при которых на поздних. стадиях могут происходить органические изменения. Например, при одержимости похудением - нарушение пищевого поведения, которое чаще бывает у девушек в период полового созревания (подростковая нервная анорексия) сильное истощение приводит к угрозе жизни, вследствие потери белка, разрушении внутренних органов, нарушения минерального обмена, что сказывается на работе сердечно-сосудистой системы. Они могут чувствовать себя хорошо и быть активными, но если их не лечить, то нередки случаи смертельного исхода.

В возникновении этого заболевания велика роль психогенного фактора. В основе его при одержимости похудения, лежит инфантилизм быть взрослым, зрелым человеком (с наличием роле-половых признаков). Девушки при помощи голодания и похудения добиваются даже исчезновения вторичных половых признаков, месячные прерываются. Тоже относится и к мужчинам.

Подобное можно сказать и об ожирении и непреодолимым желанием поесть. Многие люди с избыточным весом знают, что они едят для того, чтобы ослабить чувство страха или горя, хотя не все это осознают. На первом году жизни человека отношения матери и ребенка определяются во многом приемом пищи. Еда создает бессознательную фантазию единения с матерью. Мать может позднее как бы символически замещаться продовольственными магазинами или домашними холодильниками. Для многих быть сытым означает находиться в безопасности и не быть покинутым матерью. Чрезмерная еда при ожирении, несущая саморазрушение организму, иногда может иметь характер самонаказания. Большую роль при ожирении часто играет чувство стыда. Страдающие ожирением люди часто едят плотно и не только из-за опасения, что им могут помешать есть, но и потому, что им стыдно переедать. Они стесняются своей полноты. Поэтому они предпочитают одиночество.

Процесс приема пищи определяется не только внутренними причинами, но и различного рода социальным давлением (детей заставляют оставлять пустую тарелку, съедать кусочек хлеба, любовь – сладость).

Психотерапия поведенческих нарушений строится по принципу анализа и проработки психических причин, вызвавших нарушение поведения.

Генез психосоматических заболеваний

Современная психотерапия склоняется к необходимости одновременного сочетания различных моделей в понимании и лечении психосоматических заболеваний.

Поведенческая психотерапия рассматривает психические нарушения как приобретенные в результате научения, неправильной фантазии и пытается реконструировать с помощью анализа поведения историю возникновения симптоматики. Эффективное поведение включает соматические реакции (через вегетативную, нервную, эндокринную и иммунную системы). Если в результате действия патогенного раздражителя или конфликта организм подвергается длительному напряжению, в соответствии с процессами научения, возникают психосоматические нарушения. Поведенческая психотерапия не может ответить на вопрос, почему одни конфликты ведут к соматическим нарушениям, а другие к невротическим.

Психоаналитические модели пытаются вскрыть лежащие за поверхностью наблюдаемой симптоматики внутренние психосоматические конфликты, проблемы и фиксации, идущие из раннего детства пациенты.

В современной психосоматической медицине используются в глубинно-психологических заболеваний:

Конверсионная модель 3. Фрейда

Впервые идея конверсии 3. Фрейд описал в работе "Психоневрозы защиты" и "Исследования истерии" (1895). Под конверсией понимается смещение психического конфликта и попытка разрешить его через различные симптомы в области тела – соматические, моторные (разные параличи) или чувственные (утрата чувствительности или локализованные боли). Происходит как бы "прыжок" из психической в соматическую иннервацию, что соотносится с экономическим подходом психоанализа. Происходит "отделение либидо" от бессознательных вытесненных представлений, и преобразования этой либидозной энергии в соматическую иннервационную энергию. Благодаря такому "переносу" либидозного дополнения из области психического в область телесного патогенный конфликт удаляется из сознания. В соматическом симптоме символически представлено то, что должно было содержаться в бессознательной фантазии.

Конверсионная модель объясняет нарушения произвольной моторики (невротически обусловленные параличи и речевые нарушения). Она может быть полезна для понимания психогенных нарушений чувствительности, нарушений походки, ощущения кома в пищеводе при истерии (globes hysterics), определенных болевых состояний, мнимой беременности.

Телесный симптом символизирует бессознательный конфликт пациента имеющий, преимущественно генитально-сексуальную (эдипальную) природу. Это триангулярный конфликт между ребенком, матерью и отцом (для мальчика это означает, что он хочет "спать" с мамой, а мешающего папу стремится уничтожить. В результате возникают страх наказания и чувство вины. Мальчик боится, что отец его накажет путем кастрации. Страх кастрации может сместится с генитальной области на любую другую часть тела, вызвав, например, боли, потерю чувствительности или паралич в руке. Так, головная боль может означать нежелание, чтобы "в голову лезло сексуальное возбуждение"; "истерическая рвота" может символизировать связанное с сексуальным возбуждением отвращение (защита со стороны Супер-Эго); нарушение зрения и слуха может служить для того, чтобы "не увидеть" и "не услышать" то, что может потревожить сознание.

В соответствии с конверсионной моделью, с появлением соматического симптома пациент испытывает эмоциональное облегчение благодаря смягчению гнета бессознательного конфликта. Но, некоторые психосоматические заболевания не несут с собой облегчения душевного состояния, а напротив, как в случаях астмы или колита, усиливают душевные и физические страдания.

Здесь задействованы другие механизмы возникновения психосоматического заболевания.

Конверсия – это скорее "женская" форма патологический защиты от конфликта, а для мужчин характерен ипохондрический способ защит.

Модель вегетативного невроза Ф. Александера

Модель вегетативного невроза разрабатывалась группой сотрудников Чикагского Института психоанализа под руководством Франца Александера. Согласно этой модели, если бессознательный конфликт не имеет выхода в соответствующем высшем проявлении, то он приводит к эмоциональному напряжению, с устойчивыми изменениями в вегетативной нервной системе по мнению Ф. Александера, подобные изменения в вегетативной нервной системе могут повлечь за собой изменения ткани, и даже необратимые поражения органов.

В отличие от конверсии, в этом процессе отсутствует символический выразительный характер выбора органа поражения, а также не происходит эмоциональное облегчение, благодаря возникновению симптомов болезни. Наоборот, переживания физического страдания (астма, колит) может еще более осложнить психические проблемы. Ф. Александер предположил, что специфический психический конфликт влечет за собой нарушения в определенных органах.

Например, в основе возникновения язвы желудка и двенадцатиперстной кишки лежат оральные конфликты, а в основе заболевания толстой кишки (при язвенном колите) – специфические анальные конфликты.

[Символ – это замещающее наглядное средство выражения чего-то скрытого. Только, что вытеснено, представляется символически, то есть нуждается в символическом представлении. Сам человек не знает, что он имеет дело с "символом"].

Выбор пораженного органа скорее детерминирован генетически. В одних семьях "слабым место" является сердце, в другой – почки и т.д. С другой стороны, психический фактор запускает процесс соматизации. Создаются условия, когда на индивидуальное для каждого человека "слабое место" налагается непереносимая нагрузка, и, в результате, часто наступает болезнь. По этому же механизму патология выбирает свой объект и при осложнениях после гриппа, ангины и т.д.

Концепция десоматизации М. Шура

Макс Шур личный врач 3. Фрейда и тоже психоаналитик, предложил модель десоматизации и ресоматизации, согласно которой в раннем детстве для человека характерно единое "психофизиологическое переживание". Аффекты связаны с сопровождающими их соматическими процессами. Например, ребенок испытывает страх (реакция на психическом уровне) и одновременно дрожит, потеет, учащенно дышит (реакция на соматическом уровне).

М. Шур описывает развитие ребенка как процесс десоматизации, в ходе которого либидозные и агрессивные энергетические напряжения нейтрализуются; совершенствуются, становятся более зрелыми как психические, так и соматические механизмы; дифференцируются центральная и вегетативная нервные системы; улучшается координация и произвольное управление движениями; совершенствуются процессы восприятия; ребенок становится более мобильным. По мере взросления вегетативные процессы отвода либидонозного и агрессивного напряжения все более отходят на задний план.

М. Шур считает, что активные действия и соматические реакции постепенно заменяются речью и внутренними переживаниями. Однако в результате того или иного неблагоприятного развития и фрустраций нормальный процесс десоматизации может обернуться регрессией в форме ресоматизации аффекта. В ситуации внутренней или внешней опасности происходит возвращение преодоленного соматического способа реагирования.

Модель двухэшелонной линии обороны А. Митчерлиха

Александер Митчерлих представлял развитие психосоматического процесса в такой последовательности:

I. Сначала человек пытается справиться с конфликтом при помощи исключительно психических средств на психо-социальном уровне:

при достаточно зрелой личности человек пытается разрешить конфликт при помощи обычных средств социального взаимодействия (например, путем обсуждения соответствующих проблем и конфликтов) или посредством нормальных (здоровых) механизмов защиты (вытеснение, регрессия, реактивное образование, изоляция, ситуации, когда "делается вид будто ничего не произошло", отрицание и отречение, проекция, интроекция, оборот против себя, обращение в противоположность, сублимация или смещение инстинктивных целей и др.);

в случаях, когда использования нормальных (здоровых) механизмов защиты недостаточно, подключаются невротические (патологические) защитные механизмы (например, невротические депрессии, навязчивые мысли и действия, страхи, фобии и т.п.);

бывают ситуации, когда защитные механизмы включают поведение личности в целом; в таких случаях говорят о невротическом развитии личности или неврозе характера.

II. Если по каким-либо причинам не удается справиться с угрожающим собственному существованию конфликтом чисто психическими средствами, т.е. не срабатывает первая линия обороны, подключается зашита второго эшелона – соматизация, которая со временем может привести .к структурным изменениям в том или ином органе (например, к язве желудка, болезни Крона, язвенному колиту и т.п.). Это защита на психо-соматическом уровне.

III. Современные психоаналитики выделяют еще и третий уровень защиты – психотическое симтомообразование (О. Кернберг).

Известно, например, что после операции по поводу колита — больного как бы лишают возможности защиты по типу второго (соматического) эшелона — защита далее часто идет на уровне психотического симптомообразования. И, наоборот, опыт психиатрических больниц показывает, что, когда психотические больные заболевают, например, воспалением легких, их психотическая симптоматика на время смягчается или даже почти снимается.

Модель отказа от веры в будущее («giving up» «given up») Дж. Энгеля и А. Шмале

Джордж Энгель и Артур Шмале продолжили дальнейшее развитие существующих моделей в том плане, что более подробно исследовали значение психических факторов в возникновении соматических симптомов. Признавая генетическую предрасположенность заболевания, они в то же время видели символическое обуславливайте места возникновения нарушения. Например, экзема и другие кожные заболевания могут быть символически связаны с нарушениями контакта с другими людьми, прежде всего с матерью на первом году жизни. Психосоматические заболевания — это, в значительной степени, нарушения в иммунной системе. Особенно велика роль аутоиммунных механизмов при астме, колите, болезни Крона, раке. Дж. Энгель и А. Шмале связывают ослабление иммунной защиты с психологическим отказом от будущего, потерей веры и оптимизма. Так, у многих психосоматических больных можно наблюдать характерный комплекс «giving up» прекращаемый, бросаемый") и «given up» «прекращенный, брошенный»). У пациентов возникает чувство потери, разрыва взаимосвязи между прошлым и будущем, в результате чего они больше не могут позволить себе с доверием и надеждой смотреть в свое будущее. Жизнь кажется мрачной и больше не привлекает. При этом особое значение Дж. Энгель и А. Шмале придавали жизненной ситуации в момент возникновения заболевания. Они описали типичные аффективные состояния, характерные для комплекса «giving up» и «given up»: отчаяние, депрессию, безнадежность, горе и печаль, чувство невосполнимой потери, беспомощность. Именно реальная или символическая потеря объекта либо угроза такой потери могли привести к "прекращению, отказу" от веры в будущее («giving up» и «given up»), что, в свою очередь, ведет к снижению иммунитета.

В связи с этим психосоматических пациентов просят как можно подробнее, день за днем описать год, предшествовавший заболеванию. (Иногда пациент делает это письменно в форме автобиографии.) Как правило, выясняется, что в этот промежуток времени находится событие (потеря, горе, страх и т.д.), которое могло вызвать отказ от веры в будущее. Дальнейшая психотерапия направлена на проработку этого события.

Модель борьбы за свое тело П. Куттера

Важный вклад в понимание механизма генеза психосоматического симптомообразования вносит модель "борьбы за свое тело" немецкого психоаналитика, директора Института психоанализа им. З. Фрейда во Франкфурте-на-Майне Петера Куттера. Он описывает нарушение коммуникации психосоматического больного со своим телом. Пациент не воспринимает сигналы от своего тела, например, вовремя не реагирует на утомление или внутреннее истощение. Это особенно характерно для некоторых пациентов, перенесших инфаркт миокарда.

П. Куттер исходит из гипотезы, что психосоматический больной недостаточно "любит" свое тело. Психоаналитики говорят в таких случаях о дефиците либидонозного заполнения или катексиса тела со стороны собственного Я (Self) пациента.

Каждый человек в ходе своего развития должен овладеть своим телом. В этом процессе особо важную роль играет мать. Она может как способствовать, так и мешать ребенку овладевать своим телом. Негативное воздействие оказывают матери, которые сами испытывают симбиотические потребности по отношению к ребенку и не могут от них освободиться. Например, мать, считая ребенка как и во время беременности своей кровиночкой, держит его даже после физического и психического рождения (по М. Малер) под чрезмерно сильным контролем, не давая ему шанса постепенно овладеть своим телом. Слишком доминирующая мать, исходя из своих собственных патологических страхов и комплексов, не относится с достаточным уважением к внутреннему телесному пространству ребенка, например, ставя уже достаточно повзрослевшему ребенку клизмы, не замечая, что вторгается в частную, интимную сферу. Ребенок чувствует, что его тело принадлежит не ему, а матери. Таким образом, у человека происходит некоторое отчуждение собственного тела.

Другая форма нарушения отношения к собственному телу связана, напротив, с дефицитом любви и внимания к ребенку и его телу со стороны матери. В этом случае ребенок чувствует себя нелюбимым; более того, он уже не способен сам любить себя и свое тело.

Нарушение отношения к телу может иметь и так называемый "частичный" характер, приводящее к гипо- или гиперстимуляции отдельных функций организма, например, дыхания или пищеварения.

П. Куттер выдвигает принцип "борьбы за свое тело", "отчужденное" матерью или другими значимыми лицами. Становящееся все более сильным и зрелым "собственное Я" (Self) стремится овладеть своим телом, которое прежде никогда полностью ему не принадлежало. Этот процесс может сопровождаться сильными аффективными переживаниями, в основе которых лежат значительные вытеснения.

Модель алексетимии

Многие авторы отмечают весьма характерную общую особенность пациентов с психосоматической патологией: при заметной бедности фантазии и конкретно-предметном мышлении они проявляют определенную "душевную слепоту". Происходит как бы "отщепление", "блокировка" чувств; необходимая для функционирования психологических механизмов защиты способность к символообразованию ограничена.

Впервые это состояние описал Юрген Рюш в 1948 г. Позднее французские психоаналитики Поль Марта и де М'Юзо, представители так называемой "Парижской школы", предложили понятие операторного мышления (pensee operatoire). Мышление как бы становится механистичным: больные говорят только о конкретных и актуальных предметах, например, о своей машине или о погоде. "Отсутствия фантазматической свободы составляет важнейшую характеристику, основной семиологический элемент такого мышления. Выявляется бедность сновидений, мечтаний, обеднение межличностных взаимодействий, связанное с высыханием, склерозом вербального выражения, таким образом, что бессознательные течения, кажется не беспокоят гладкую поверхность внешне спокойного сознания. Это мышление, приклеенное к материальности событий, оторванное от бессознательного, лишенное импульсов воображаемого, бедное и монотонное. Запертый в панцире материального, неспособный к проекции, психосоматик воспринимает другого только как некую редупликацию себя самого.

J.C. Nemiah и P.E. Sifneos из Массачусетского госпиталя в Бостоне (США) ввели понятие "алексетимия"— неспособность (а-) воспринимать и называть словом (lexis) чувства (thymos). Это своеобразная "душевная слепота". Больные неспособны рефлексировать свое эмоциональное состояние и проявлять эмпатию по отношению к другим людям, которых они, в лучшем случае, представляют такими же, как они сами.

Развитие «алексетимии» и «операторного мышления» принято связывать с гиперопекающей позицией матери ("mere calmante"), не допускающей проявления раздражения у ребенка. В этой связи Д.В. Винникотт говорил о понятии "достаточно хорошей (good enough) матери", которая находится в первые недели после рождения ребенка в весьма специфическом состоянии, называемом первичным чувством материнства (Primary Maternal Preoccupation). Благодаря этому состоянию мать достигает полной адаптации к нуждам ребенка за счет проективной идентификации с ним. Мать и ребенок находятся в это время в состоянии симбиотического единства, что обеспечивает нормальную жизнедеятельность организма. Мать как бы предугадывает и удовлетворяет все потребности ребенка, как это было во время внутриутробного развития. Затем происходит постепенное разделение, дифференциация первичного симбиотического состояния. Мать уже не предугадывает состояние ребенка, а ориентируется на подаваемые им сигналы (крики, движения, выражения недовольства), которые постепенно приобретают символический характер.

В то же время, "слишком" хорошо ухаживающая мать препятствует процессу дифференциации младенца от матери. Она как бы не дает ребенку "оторваться" от себя, оставаясь в состоянии слияния с ним. Это особенно характерно для матерей, имеющих собственные неразрешенные проблемы (например, шизоидного, ипохондрического, депрессивного характера) и использующих в этих цепях свое симбиотическое единство с ребенком. Например, мать злоупотребляет своей способностью успокаивать, и ребенок может спать только на руках укачивающей его матери. В результате ребенок не развивает способности к выражению своего состояния при помощи знака и символа. Единственным доступным для него языком выражения эмоционального состояния остается язык тела. Создается предрасположенность к психо-соматике.

Когда в ходе психотерапии пациент учиться чувствовать и символически выражать свое эмоциональное состояние, в нем могут раскрыться новые, неизвестные ему ранее, потенциалы и угрожающие аффекты. Например, пациент может почувствовать подавляемую ранее ярость. В результате при лечении психосоматических больных часто возникают так называемые "психосоматические кризы". П. Куттер сравнивает это состояние с ситуацией, когда разбудили спящих собак, которые начали лаять и кусаться. Не справляясь с освобождаемой яростью и агрессией, пациент может совершать делинквентные (криминальные) поступки или – что бывает гораздо чаще – прибегает к помощи алкоголя.

Модель исходного нарушения М. Балинта

Понятие "исходного (базисного) нарушения" предложил Михаил Балинт, считавший, что самовосприятие у психосоматических больных более лабильно, чем у психически здоровых людей. Их настроение зависит от необходимости постоянного присутствия рядом другого человека, который бы их защищал и поддерживал, обеспечивая им ощущение целостности. Злоупотребление таким присутствием приводит к тому, что им тяжело открыто выражать свою агрессию. Они постоянно боятся спровоцировать своей агрессией расставание с людьми, присутствие и поддержка которых им так необходима. В ходе индивидуализации человеку неизбежно приходится проявлять агрессию. Среди прочего, агрессия служит "регулированию близости дистанции" в отношении с матерью и другими значимыми объектами. У психосоматических больных нет достаточного дистанцирования от защищающего материнского объекта. В результате им очень трудно направлять в случае необходимости агрессию именно против этого объекта, поскольку в их фантазии такая агрессия означает для них одновременно аутоагрессию.

Людям, склонным к психосоматическим реакциям, в целом труднее проявлять негативные аффекты, чем психически здоровым людям. Возникают также проблемы и с переживанием либидонозных аффектов. Для "исходного (базисного) нарушения" характерен недостаток эмоциональных проявлений. Поэтому такие люди вынуждены решать свои психические проблемы на уровне тела. Их аффекты в значительной мере связаны с соматическими реакциями, а способность к психическим, символическим и вербальным представлениям ограничена.

В работе с психосоматическими пациентами М. Балинт подчеркивает необходимость преодоления излишней симбиотической зависимости от матери и прорабатывания нарциссических и сепарационных конфликтов.

Основные принципы психотерапии

при психосоматических заболеваниях.

Понимание генеза психосоматических заболеваний определяет основные принципы их лечения. Так как у пациентов с психосоматической патологией нарушена важнейшая функция символообразования и нет достаточной интроспективной рефлексии своего эмоционального состояния, в работе с ними не может быть использована вербальная техника классического психоанализа. Более того, у больных с психосоматической патологией обычная, немодифицированная психоаналитическая терапия, по меньшей мере, в начале лечения может вызвать даже ухудшение состояния. Толкования в классическом аналитическом смысле воспринимаются не как побуждение к прогрессивным изменениям, а как сдерживающий фактор. Необходимое аналитическое правило абстиненции может восприниматься психосоматическим больным как недостаточное внимание и теплота в отношениях с психотерапевтом. Психосоматическим больным недостает также другой важнейшей предпосылки аналитической терапии – гнета психических страданий, который вторично обычно проявляется только в форме соматических симптомов или связанного с ними общего депрессивного фона.

Поэтому при психосоматических заболеваниях используют различные виды невербальной и полувербальной психотерапии (телесно-ориентированная терапия, дыхательная гимнастика, аутотренинг, упражнения по мышечной релаксации, музыкальная терапия, танцевальная терапия, имагинативная терапия, симводпрама, гештальт-терапия, психодрама). Проведение "довербальных" видов психотерапии согласуется с описанными выше моделями генеза психосоматических заболеваний, согласно которьпл основные нарушения относятся к наиболее раннему, "довербальному" периоду развития объектных отношений. Психоаналитическая терапия может подключаться только на последующих этапах лечения, когда у пациента уже достаточно дифференцируется структура "Я", появятся предпосылки для работы с сопротивлением и разовьется способность к символообразованию как условие эффективности вербальных интеракций.

В психотерапии психосоматических заболеваний особенно важно научить пациента переживать и выражать свои агрессивные чувства – в том числе по отношению к близким людям и психотерапевту. Так, в танцевальной терапии этому, например, служит древний хороводный "Танец Св. Георга", в котором стоящие в хороводе пациенты "убивают" воображаемым копьем представляемого в центре круга дракона (змея, таракана, противника). При этом, благодаря эффекту групповой динамики снимается значительная часть груза чувства вины, который распределяется между участниками танца. Профилактике возникновения и усиления чувства вины за проявленную агрессию служит другой повторяемый элемент танца – танцующие идут под веселую музыку по кругу и радуются, что "убили" дракона.

Другой важный принцип лечения психосоматических заболеваний связан с тем, что, проводя психотерапию, нельзя пренебрегать общей соматической терапией. Психотерапия не может выступать альтернативой соматического лечения. Она должна умело дополнять его. При этом желательно, чтобы психотерапию и общее соматическое лечение психосоматического заболевания проводил один и тот же врач. Это связано с тем, что психосоматические больные склонны к расщеплению положительного и отрицательного переноса. Им трудно переносить "хорошие" и "плохие" чувства на одного и того же человека. Врач, дающий смягчающие страдания медикаменты, вызывает положительный перенос, а психотерапевт, побуждающий к прорабатыванию мучительных конфликтов, часто вызывает отрицательный перенос. В то же время, одно из условий эффективной психотерапии — это установление положительного переноса на терапевта.

Согласно следующему принципу лечения психосоматических заболеваний, психотерапия должна иметь поддерживающий (суппортивный) характер. Рене Шпитц говорил в этой связи об анаклитической терапии. Психотерапевт поддерживает пациента, помогает ему. Это способствует установлению положительных, доверительных отношении. Здесь важную роль играет положительный перенос на терапевта со стороны пациента. Терапевт хвалит пациента, укрепляет его веру в себя и повышает самооценку, что способствует "нарциссической подпитке" пациента. Пациент как бы получает ту "первичную любовь" (М. Балинт), которую он "недополучил" в самом раннем детстве. Как отмечал Хайвд Кохут, парадокс состоит в том, что для того, чтобы преодолеть патологический нарциссизм, т.е. фиксацию либидо исключительно на себе самом, не нужно пытаться "оторвать" это либидо от пациента и перенести его на объект. Стоит, наоборот, еще более усилить нарциссизм, хваля пациента, проявляя к нему повышенное внимание. В результате происходит перераспределение и трансформация нарциссизма, примитивные психические структуры встраиваются в зрелую личность.

Особенно в начале терапии следует избегать конфликтных элементов. На начальных этапах лечения психосоматических заболеваний психотерапевтическое воздействие должно быть направлено на снятие психического и соматического напряжения и удовлетворение архаических потребностей (прежде всего, нарциссических и оральных).

Один из психотерапевтических механизмов при прорабатывают психосоматических нарушений – это так называемая контролируемая регрессия, регрессия на службе у терапии, переживаемая в легком состоянии расслабления в ходе психотерапевтического сеанса. М. Балинт называл ее регрессией ради прогрессии. Пациент как бы возвращается к переживанию своих прежних состояний, берущих часто начало в самом раннем детстве. Находясь в благоприятных условиях поддержки и покровительства со стороны терапевта (М. Балинт говорил в этой связи о "добродушной, доверчивой атмосфере"), пациент освобождается от своего "фальшивого собственного Я", закрывающего ему доступ к "подлинному собственному Я", к его настоящей сущности. Регрессия как бы делает ненужной работу этой защитной структуры. От "здоровой" психотерапевтической регрессии следует отличать так называемую злокачественную регрессию (М. Балинт говорил о малигной регрессии), погрузившись в которую, пациент сам из нее не выходит. Если при контролируемой регрессии пациент переживает свои инфантильные желания и потребности, смиряясь с их ограниченным осуществлением, то при злокачественной, малигной регрессии он зацикливается на их осуществлении в реальной жизни. Еще одна особенность психотерапии больных с психосоматической патологией связана с внешними условиями лечения. Психотерапия может проводиться как в амбулаторной, так и в стационарной форме. На Западе преимущество психотерапии в специализированной психосоматической-психотерапевтической клинике обусловлено тем, что там обеспечивается "обстановка защищенности", благодаря меньшему воздействию патогенного влияния семьи, работы или другого социального окружения. Этому же служит проведение — именно уже в начале терапии – одной или нескольких бесед с семьей пациента, а иногда и семейной психотерапии. Необходимо наладить, насколько это возможно, кооперацию с семьей пациента в вопросах психотерапии. Пренебрежение сотрудничеством психотерапевта с семьей пациента может стать причиной "застопоривания по непонятной причине" индивидуальной или групповой психотерапии.

При стационарной психотерапии сами условия клиники позволяют пациентам, находясь под опекой медперсонала, предаваться регрессивным инфантильным желаниям, выполняющим роль защиты. Клиническая замкнутость позволяет также проявляться личному существованию в форме угрожающих атак внутренне скрытого объекта (verinnerlichten Objekt). Переживание агрессивности в ее разнообразных проявлениях (предоставленное психосоматической клиникой) позволяет, наконец, проработать оставшиеся нерешенными внутренние конфликты. Обязательным условием подобной проработки является следующее: терапевтическая группа должна терпеть регрессивно оживляемые орально-глотательные (oral-verschlingenden) или агрессивно-деструктивные аффекты и опознавать перенесенные на различные лица образцы первичных отношений, интегрировать их и в интегрированной форме возвращать пациенту (Janssen, 1987).

Названные бессознательные процессы, как правило, идут по нарастающей у пациентов, страдающих психосоматическими расстройствами. Чаще всего они реактивируются посредством психоаналитически ориентированной терапии. Подобная реактивация является предпосылкой, без которой проработка задним числом нарушенных стереотипов отношений и связанных с ними аффектов была бы вообще невозможна. Индивидуальное развитие базисного конфликта в форме определенной психосоматической болезни в данном случае не столь определенно. Поэтому можно избежать детального обсуждения картин психосоматических заболеваний в смысле частной психосоматики. Если же поняты лежащие в их основе бессознательные процессы, то можно объяснить и отдельные болезни.

При основной (эссенциальной) гипертонии, к примеру, такими процессами являются заранее назревающие аффекты гнева, неослабевающие, поскольку с ними связана внешняя опасность. Если, скажем, служащий отреагирует свою накопившуюся злость к своему начальнику, то ему гарантировано немедленное увольнение.

При похудении сказывается предшествующий диктат матери, предписывавший подрастающей дочери когда, что и сколько есть. Единственная форма сопротивления дочери – отказ от еды. При этом бессознательно она демонстрирует матери, что не нуждается ни в ней, ни в ее пище.

В отдельных случаях еда несет в себе разнообразное бессознательное значение. Например, она означает: «Потом ты будешь толста как мать, также зависима от мужа, также покорна. Все из-за этого! Не смей становиться такой же (fraulich und mutterlich), как мать!» Ценой оказывается истощение. В экстремальных случаях – смерть.

При ожирении – еда возмещает чувства, возбуждающие голод и успокаивающие страх остаться полностью истощенным. Однако удовлетворения не наступает уж0сотя бы потому, что еда представляет собой лишь замену желаемому, но отсутствующему участию других людей.

Особенно очевиден бессознательный саморазрушительный момент в актуальной на сегодняшний день булимии: в ненасытном поглощении большого количества пищи. После чего эта пища отрыгивается с помощью искусственно вызванной рвоты. Тем самым пациент грубо вмешивается в естественно управляемые физические процессы. Своим причудливым поведением такие люди бессознательно выражают свое ощущение жизни в связи с пищей и ее перевариванием, как жизни, преимущественно не имеющей сколь-нибудь существенной ценности. Жизнь, самое большее, представляется им чем-то вроде транзитного перехода или мимикрии.

Возможность осмысленных межчеловеческих отношений в обыденной человеческой жизни позволяет избежать подобного патологического развития. Драматичность ситуации заключается не в том, что люди, борющиеся с проблемами, связанными с едой, потеряли смысл в жизни, еще будучи детьми. А в том, что здесь, – и это демонстрирует психоаналитическое лечение –виноваты родители, которые не уважали самостоятельность своего ребенка и постоянно, часто бессознательно ею злоупотребляли.

В смысле профилактики из вышесказанного можно извлечь, по крайней мере, один урок – следует уделять нашим детям достаточное количество времени, правильно вести себя по отношению к ним для того, чтобы иметь возможность хотя бы отчасти исполнять, их разнообразные переменчивые желания. А поскольку из-за своих многочисленных общественных предрассудков мы еще не готовы к этому, не стоит, удивляться, что психосоматические нарушения встречаются в настоящее время весьма часто, находясь, разумеется, в прямой причинно-следственной зависимости от внешних и внутренних стрессовых факторов. Например, женщины, в особенности, боятся развода (85 % страдает после него от телесных недомоганий). Постоянной нагрузкой является и стресс на рабочем месте. Его воздействие особенно возрастает тогда, когда всех способностей и сил уже не хватает на то, чтобы с требуемой отдачей преодолевать существующие препятствия и добиваться поставленных целей. Текущие паузы, восстанавливающие физическое здоровье, в этом случае, либо чересчур коротки, либо вовсе отсутствуют.

Дополнительную опасность представляет та форма насилия, при которой мы сами плохо обращаемся со своим телом. Подобное поведение можно особенно отчетливо проследить на примере пациентов, имеющих склонность к сердечно-сосудистым заболеваниям и, как следствие,— к инфарктам. Эти люди постоянно переутомляются, не обращают внимания на необходимость в отдыхе и самым грубым образом принуждают тело к нагрузкам, к которым оно биологически не приспособлено. В психоанализе пациентов, страдающих психосоматическими расстройствами, неизменно бросается в глаза нехватка эмоционального участия в раннем детстве. Внутренняя психодинамика этих людей показывает и избыток агрессивности. Эта та самая агрессивность, которую они познали в детстве и теперь бессознательно распространяют и на тело.

Итак, мы обозначили два центра тяжести психосоматических расстройств:

1) дефицит самости (Selbst-Defizit) и 2) базисный конфликт (Basis-Konflkt).

Болезненный дефицит эмоционального участия постоянно изнуряет душу и тело, а базисный конфликт не позволяет обрести покой из-за связанного с ним экзистентного страха перед сверхвластным объектом.

3.4. А.В. Безруких, О.М. Пилявина «Отражение и отыгрывание негативных чувств на символическом уровне в раннем детстве»

Как говорилось ранее, тревога Эго присутствует постоянно на протяжении всего развития в детские годы. Ее напряжения между внутренними структурами. Тревога может быть представлена по фазам развития, тогда страхи и тревоги распространяются по инстинктивным фазам и связанными с ними внешними и внутренними опасностями, против которых они направлены.

Также тревога может быть представлена в динамическом аспекте, посредством защит, которые держат страхи и тревоги под контролем, а также структурных факторов, определяющих успех и неудачу этих сдерживающих механизмов. Тревога в структурных конфликтах вызывает защитные механизмы Эго и компромиссные образования страхов. При любых эмоциональных Расстройствах мы уходим в «безлюдную страну, находящуюся между реальностью и фантазией» как предполагала А. Фрейд. Ребенок страстно верит в реальность пугающего символа, вопреки всему тому, что говорит интеллект, (фигура ведьмы, как образ плохой матери – ребенок любит мать, боится ее и боится за нее).

Существует три источника построения объекта пугающего символического образа. Во-первых, расщепление отрицаемых частей: «Я не ненавижу маму (папу), я люблю маму». Во-вторых, проекция вытесненных «аффективных импульсов»: « Я не хочу обижать маму, мама хочет обидеть меня». В-третьих, смещение истинного объекта пугающего символа: « Не мама хочет на меня напасть, а паук, медуза, корова (бык) и т.п.

Дети имеют чувственный телесный опыт и эмоциональные отношения, им интересны загадки человеческого существования - « Как я появился? В чем разница между мальчиками и девочками?» Эти вопросы интерпретируются ими в соответствии с их собственными теориями и телесными ощущениями. Они влюбляются и испытывают ревность, у них бывают неясные желания и странные идеи, которые они скрывают от родителей. Отрицая детскую сексуальность и фантазирование, мы оставляем их наедине со своими проблемами и не можем облегчить тревогу, находящуюся в центре детской сексуальной жизни.

Для ребенка семья становится своеобразной психодрамой, где смешиваются любовь и ненависть, ревность и зависимость, страх и тоска. Амбивалентность достигает своего пика. Повсюду ребенка подстерегает опасность. Если он идет к одному родителю, то может расстроить другого, если он обособляется от одного родителя, тот не будет его больше любить. Если ребенок чувствует злость, то боится возмездия, если он чувствует любовь, то в своем воображении он представляет как его отвергают. Родители, которые его любят и защищают, могут также на него напасть, покинуть, умереть, упасть духом, ругать, пытаться контролировать и т.д.

Тревожащий и пугающий символ или ситуация является смесью тревожных импульсов как равнодействующая различных психических механизмов. Здесь может присутствовать страх быть съеденным, относящийся к «оральным» конфликтам и часто изображаемый и упоминаемый в сказках Тревога по поводу плевания и дефекации (другая «роковая» идея, с которой сталкивается почти каждый родитель). Страх потери матери (сепарационная тревога), волнение по поводу того, откуда берутся сиблинги, и, наконец, доминирующая тревога кастрации. А. Фрейд замечает: «Страхи и тревоги… сливаются для ребенка в поглощающий символ, изображающий угрозу, оставшеюся от доэдиповой стадии, ровно как и страхи, доминирующие на стадии фаллического эдипова конфликта».

А. Фрейд писала, что дети бегут от объекта своего страха, но при этом попадают под его очарование и непреодолимо тянутся к нему На этом принципе основаны многие детские стихи, считалки, игры и обряды Так опасение распада, дефрагментации или гибели легко проследить на примере «Шалтая-Болтая». Он упал и разлетелся на такое количество кусочков, что «вся королевская конница, вся королевская рать» не могли его собрать. У страха неспособности восстановить Шалтая можно найти ряд источников. Здесь мы отмечаем боязнь дезинтеграции (первичный страх)

З. Фрейд диференцировал два основных типа страха, более примитивный, первичный страх относится к травматическому опыту полного уничтожения, который может привести к гибели субъекта, в результате чего появляется большая напряженность. Этот автоматический страх защищен и возникающим позднее сигнальным страхом, который служит предупреждением о потенциальной возможности появления автоматического страха, те. боязни гибели. Именно защитным функциям сигнального страха, облаченным в символические образы и действа служат сказки, игры, считалки и образы Его роль заключена в объединении внутреннего и внешнего уровня восприятия личности, посредством переходного объекта, т.е. символа.

Фрейд пишет: «Сигнальный страх не является непосредственной конфликтной инстинктивной напряженностью, но есть сигнал ожидаемой инстинктивной напряженности, возникающей в Эго». Фрейд полагал, что нечто подобное связано всеохватывающим опытом появления индивида на свет.

Обе формы страха, сигнальный и автоматический рассматриваются как производные от «психической беспомощности младенца, которая является спутником биологической беспомощности». Автоматический или первичный страх обозначает спонтанный тип реакции, связанной с описанием подлинного уничтожения, и является результатом сильного потрясения. Функция сигнального страха призвана «стимулировать» Эго к принятию защитных мер предосторожности с тем, чтобы первичный (автоматический) страх никогда не возникал. С помощью сигнального страха мы учимся различать предупреждающие знаки или сигналы, воспринятые в результате плохого, не радостного или травматического опыта, с тем, чтобы стараться избежать повторения подобного опыта. Так страх кастрации на эдиповом уровне (как отделение от матери) отражен в детской считалке: «Раз, два, три, четыре, пять вышел зайчик погулять. Вдруг охотник выбегает прямо в зайчика стреляет. Пиф, паф, ое-ей, погибает зайчик мой. Принесли его домой, оказался он живой».

Рассмотрим символические образы данной считалки:

выстрел охотника как фантазии на тему агрессии отца;

гибель зайчика как свершение кастрационного акта;

«принесли его домой» как возвращение в чрево матери.

Фрейд определял потерю объекта любви как один из наиболее существенных страхов. Его акцент на центральной роли боязни кастрации или потери целостности тела ( особенно пениса у маленьких мальчиков) можно рассматривать как вариант страха разлуки или потери. Потеря пениса не только означает потер источника удовольствия, но также имеет нарциссическую значимость для ребенка. Пенис становится средством (в фантазии, а затем и в последующей сексуальной жизни) восстановления в символической форме утраченного первичного союза с материнским началом

Предсказуемость уменьшает тревогу, страх и беспокойство, так как она подразумевает уменьшение неуверенности и беспомощности, которые являются основными факторами появления этих чувств. В доказательство этого утверждения можно привести ряд проявлений того как дети любят чтобы им читали и рассказывали сказки, которые их вначале очень пугали, любят смотреть и слушать «страшные» истории, триллеры и ужасы. Им нравится играть в игры где они стараются избежать ситуаций когда они могут столкнутся с «пугающим» объектом, проигрывая данную ситуацию много раз, они убеждают себя в том, что они не беспомощны и могут с триумфом предсказать появление такого объекта. Сам символический ритуал игры это способ привязки более общего страха и беспокойства к определенной игровой ситуации, к игровому пространству, которая в этом случае становится более управляемой. При этом уменьшается беспомощность, лежащую в основе страха и беспокойства. Например, различные «прятки», «пятнашки» где страх и очарование объединены воедино, вызывая бурные чувства страха и восторга. Желание спрятаться – сепарироваться и желание быть найденным, припасаемым, поглощённым. В подобных играх отражены тревога и страх потери объекта привязанности и их эмоциональная регуляция.

Фрейд полагал, что нереализованное либидо становится «проклятьем», подобно ядовитому веществу, превращается в страх, тревогу и беспокойство

Участие в сексуальных играх призваны снять эти блокиаторы и избавить от страха и тревоги. К таким играм можно отнести игру-действо «По кочкам, по кочкам, по гладеньким дорожкам, в ямку бух!» Здесь на символическом уровне отражены этапы рождения ребенка и ритмичные сексуальные переживания с резким толчком-падением в конце игры «Прыжки через скакалку», «лазание по канату», «перетягивание каната» все эти игры на символическом уровне отражают пупочную связь с первичным объектом и восстанавливают первые эротические игры младенца с пуповиной.

Наступающая разрядка в конце игры сокращает накопление инстинктивной напряженности, восстанавливает равновесие и приносит радость. Это явление наблюдается как среди участников массовых игр, так и среди наблюдающих болельщиков, следящих за ходом игры. Здесь можно отследить нарастающее ожидание победы или поражения в рамках стандартной конфликтной ситуации, когда триумф соседствует с унижением. В ходе игры неуверенность и напряженность порождают страх и тревогу. Крики участников и окружающих представляют собой социально-приемлемый метод высвобождения накопленной энергии. Благополучное завершение игры ведет к спаду страха, тревоги и напряжения, выражающейся в криках, воплях и телодвижениях. Этот всплеск радости ощутим и чем-то напоминает оргазм. Важно также и то, что вся эта гамма чувств ощущается сразу большим количеством участников, что весьма полезно для преодоления негативных чувств. Ведь, в данном случае они переживаются всеми, а таким образом с ними легче справиться. Кроме того, в игровом пространстве, происходит интеграция двух видов энергии- либидо и мартидо, а также хороших и плохих объектов. Например, в детском стихе-действе «сорока-ворона» на символическом уровне сорока-ворона представлена как «хорошая и плохая» мать. Она имеет «хороших и плохих» детей, которых воспитывает, поощряет и наказывает.

Психоаналитики утверждают, что плод в утробе матери представляет собой величайший интерес для ребенка. Фантазия о внутриутробном существовании агрессивное желание вынуть плод из тела матери, тело как первый объект философских вопросов ребенка были описаны Фрейдом и Кляйн. По мнению Кляйн, страх наказания за фантазии о нападении на мать может превратить все тело во «вместилище ужасов». Если я хочу напасть на вас изнутри и вывернуть все содержимое наизнанку, то вы можете хотеть сделать со мной то же самое (проективная идентификация). Отсюда появляется детский страх перед грабителями и взломщиками. В своей фантазии ребенок внедряется в тело матери для того, чтобы нанести ему ущерб или выкрасть его содержимое. Импульс у ребенка превращается в страх перед взломщиками, которые могут придти в дом за ним. Подобные идеи могут возрождаться в подростковом возрасте, можно найти возвращение вытесняемого среди часто встречающихся тем в фильмах ужасов. Маленькие дети и подростки смотрят фильмы ужасов, чтобы испугавшись, вновь обрести контроль над своими страхами. Такие навязчивые страхи всплывают в снах и наполняют детские игры. Игра позволяет ребенку выразить и тем самым локализовать свой стрех, сделать его приемлемым («разбойники», «Робин Гуд»).

Детский страх грабителей и воров-домушников отличается от боязни реальных грабителей. Теория Кляйн помогает понять смысл этих беспокойств, когда ребенок в своих фантазиях вторгается в тело матери – свой первый дом, чтобы причинить ему ущерб или совершить там кражу, отсюда и страхи возмездия – грабители, залезающие в окно, чтобы зарезать или утащить ребенка. Такие навязчивые виды поведения порождают страхи, когда ребенок вытряхивает все содержимое маминой сумочки или залезает между родителями в их кровать, когда они ласкают друг друга. Это отражено в детской песенки «Баю баюшки баю, не ложися на краю, придет серенький волчок и укусит за бочок». Материнское тело является вместилищем ужасов, становится также нашим первым домом и нашим первым источником безопасности. Подсознательное припоминание внутриутробного существования создает ощущение сверхъестественности, т.к. оно является частью нашего предшествующего опыта, завлекая нас в желанное и опасное место, полное ужасных удовольствий и изысканного мучения. Часто в фильмах ужаса материнская утроба символизирует нечто вроде гроба или тематики замуровывания. Так изображается ужас и очарование внутриутробной жизни. Воображение маленького ребенка может привести к идее появления младенца из ануса (по представлению Фрейда и других психоаналитиков). Такое воображение, строящаяся по образцу их собственного телесного опыта, отложившись в бессознательном может привести на символическом уровне к страху перед колодцами – как страх быть запертым в прямой кишке – воплощающей все «плохое и отвратительное». Часто дети во время игр любят лазать по узким проходам, туннелям и т.п.

Символический образ обладает одновременно интрапсихическими и межличностными функциями. Выполняя интрапсихические функции, символы являются средством выражения ярких чувств; временно снимают проблему амбивалентности; выражают тревогу в понятной форме и дают возможность контролировать ее; стабилизируют и легитимизируют бурную фантазию. Символам присущ прогрессивный аспект. В них содержится образное представление тех явлений, которые человек должен преодолеть для того, чтобы стать более зрелым.

Велика роль формирования символа на шизоидно-параноидной стадии развития, но не менее значима его роль и на эдиповой стадии, в тот период, когда едва возникшее Супер-Эго начинает проявлять себя. Свободное выражение либидинальных и агрессивных желаний становиться не приемлемым, ребенок начинает опасаться последствий своих эмоциональных проявлений. Символ может вести себя как беспристрастное независимое Супер-Эго, регулирующее хаотические и фрагментарные эдиповы импульсы ребенка, угрожая наказанием. Так же, как игрушка может служить средством отыгрывания темных эмоций и запретных желаний или используется в процессе игры для воспроизведения травмирующей ситуации, так символический образ (или ситуация в игровом пространстве) одновременно выражает эмоцию и сдерживает ее. Например, в считалке «Вышел немец из тумана, вынул ножик из кармана, буду резать, буду бить, все равно тебе голить» символизм связывает внутренний мир ребенка с внешним, соединяя поток подавленных желаний и идей с родительским фактором.

Так обряд прыганья через огонь, лазанья на шест несут в себе символизацию инициации, а также позволяет отыгрывать эдипово-фалические аспекты развития.

В свою очередь озорные соревновательные игры «футбол», «волейбол» отражают интеграцию полярных эмоций, фалическое соревнование и отыгрывают фантазии борьбы, обладания, подчинения материнского чрева (мяч). Подобные игры с соревновательным эффектом и элементами агрессии предоставляют своего рода страховку: родители не превращаются в чудовищ; амбивалентные чувства не разрывают ребенка на части; реальный мир снова становится безопасным. Здесь возникает конфликт между силами, которые помогают развитию и силами, замедляющими его развитие. Игровую символизацию можно рассматривать как результат противоборства между этими конкурирующими тенденциями. Игровое пространство не допускает реальность слишком близко, давая возможность ребенку взрослеть со свойственной ему скоростью.

В заключении можно предположить, что отыгрывание чувства вины, страха, разлуки с объектом и тревоги в раннем детстве осуществляется через игровое пространство посредством игр, считалок, обрядов, стихов, сказок, фильмов и т.п. где символы в качестве переходного объекта или игровой ситуации служат развитию ребенка. Гибкое, развитое игровое пространство способствует творчеству, успешной сепарации-индивидуации и интеграции частей объекта. Нарушение игрового пространства ведет к нарушению развития ребенка и нарушению символизации. При нарушениях символизации ребенок не способен включаться в игровую ситуацию. Даже вынужденный в ней участвовать он ощущает себя неловким, неуклюжим и изолированным, часто не понимая и не принимая содержание игры. Отсюда уровень тревоги и страха еще больше повышается. Ему трудно взаимодействовать с ровесниками, что говорит в пользу нарушения объектных отношений. Эмоциональный мир такого ребенка сужен и заморожен. Аутичность при сохранности интеллекта часто позволяет такому ребенку использовать защиты второго порядка, объясняя себе и другим, что ему просто не хочется, не интересно играть в такие «детские» игры.

Развитие символизации способствует правильному развитию индивида, помогает справиться с тревогой, взять под контроль беспокойство и страхи. Это развитие объединяет внешнее и внутреннее пространство (реальный и фантазийный мир) ребенка.

Чем раньше и глубже нарушен процесс символизации, тем ярче просматриваются тяжелые личностные расстройства, а невозможность контроля над страхом выливается во всевозможные его виды. Приступы паники наблюдаются, когда индивид не в силах обуздать страх и чувствует, что его захлестывают неосознанные, безымянные эмоции, которые часто ведут к психическим расстройствам.