Методические рекомендации к монографии М. Кляйн «Детский психоанализ»

У девочек может возникать невероятно сильное чувство ненависти к матери по причине ранее имевшей место «эдиповой ситуации» и ее орального садизма. Результатом этой ненависти может быть чрезмерная тревожность, которая, в свою очередь, являлась определяющим фактором для каждой детали, связанной с ее фантазиями о преследовании. В играх мы можем видеть набор садистических фантазий. Это наиболее трудная часть работы, так как сопровождается крайней степенью тревожности у ребенка и требует максимальной готовности к «сотрудничеству» с его стороны. Оральная зависть в отношении того генитального и орального удовлетворения, которое — как ребенок полагает — испытывали ее родители во время полового акта, оказываются самой глубинной основой ее ненависти. Девочка дает выход этой ненависти снова и снова — в бесчисленных фантазиях, действия в которых направлены против ее родителей, находившихся в процессе совокупления. В этих фантазиях она может «нападать» на них, особенно на мать, в частности используя свои экскременты; Отца она рассматривает по большей части как простой инструмент при коитусе; его важность целиком и полностью вытекает из отношений мать — дочь. Аналогично в тех своих фантазиях, в которых она отрывает отца от матери и выходит за него замуж, основной упор делался именно на ненависти к матери и на желании как-то уязвить мать, навредить ей. Если в играх девочка тем или иным способом проявляет нежность к своему «кукольному» мужу, то очень скоро становиться ясно, что эта нежность носит противоречивый характер, что основная цель проявления таких нежных чувств — навредить своему врагу и перетащить отца на свою сторону.

Можно говорить, что переживания, связанные с первичной сценой, сочетаются, «взаимодействуют» с органическими факторами, приводя таким образом к развитию невроза навязчивых состояний в его полной красе.

Такие дети имеют часто навязчивый характер привычки сосать пальцы что вызвано фантазиями, в которых преобладают сосание, кусание и пожирание пениса отца и груди матери. Пенис олицетворяет всего отца, а грудь — всю мать.

Может быть навязчивая мастурбация, тогда в играх детей появляются движения, когда они бьются головой обо что-то, что имитирует движения отца во время коитуса. Эти мастурбационные фантазии, носят садо-мазохистический характер, и выказывают свою явную связь с первичной сценой и фантазиями, непосредственно происходившими из этой сцены. Садизм направлен против своих совокупляющихся родителей, а в качестве реакции на него возникают фантазии соответствующего мазохистского характера.

Проявлению ранней сексуализации в терапии надо уделять большое внимание. Вопросам сексуальности в том числе. Важно предоставлять ребенку свободу в играх и в выражении фантазий, что приводит не к росту, а, наоборот, к существенному уменьшению уровня сексуального возбуждения и зацикленности на сексуальности.

Абсолютно необходимо «вытаскивать» как можно дальше на уровень осознанности все сомнения и критицизм по отношению к родителям, и в особенности к их сексуальной жизни, которые ребенок скрывает в своем бессознательном. Его отношение к окружающим от этого только улучшится, так как, будучи осознанными, его — до того неосознанные — обиды, отрицательные восприятия и т. п. будут сознательно сопоставляться с реальностью, а поэтому — терять свою вирулентность. Одновременно у ребенка улучшается его отношение к реальности. Способность ребенка осознанно критически относиться к своим родителям, является результатом становящегося более адекватным его отношения к реальному миру.

Характер фантазий и отношение к реальности являются типичными, в тех случаях, когда параноидальные черты очень сильно выражены. Более того, основные глубинные причины развития параноидальных черт характера и связанных с ними гомосексуальных наклонностей, часто являются общими основными факторами в генезисе паранойи. Поэтому обнаружение и лечение психотических черт в самом раннем возрасте является важной и многообещающей задачей детского психоанализа.

Латентный период

Психоанализ ребенка, находящегося в возрасте, соответствующем латентному периоду, ставит нас перед трудностями особого рода. В отличие от самых маленьких детей, у которых более активное воображение и открыто выражаемая острая тревожность позволяет относительно легко получить доступ к их бессознательному и понять его, для ребенка в латентном периоде характерна значительно меньшая фантазия в психической жизни, что является отражением тенденции к внутреннему подавлению, характерной для этого возраста. В то же самое время, в сравнении со взрослым человеком, эго таких детей все еще не развито в достаточной мере, а поэтому они не в состоянии ни осознать то, что могут быть больны, ни иметь желание вылечиться, так что у них не возникает ни побудительных мотивов к началу психоаналитической работы с какой-то отправной точки, ни должной настойчивости, необходимой для ее продолжения. К этому надо добавить характерное для данного жизненного периода общее сдержанное и недоверчивое отношение к внешнему миру– отношение, которое частично выступает проявлением и результатом сильной занятости борьбой с влечением к мастурбации и которое заставляет с враждебностью воспринимать и отвергать все, что может казаться «исследовательским вторжением» в свою мучительно подавляемую сексуальность.Дети из данной возрастной группы уже, с одной стороны, не играют так, как это делают малыши, а с другой — не выражают самих себя вербально, как это делают взрослые. Их могут беспокоить больше всего половые различия между матерью и отцом, между самим ребенком и другими детьми, а также разница между взрослыми и детьми. В работе с ними доминирует их подавленное стремление к знанию. Если мы примем это за отправную точку наших первых интерпретаций при психоанализе детей, находящихся в латентном возрасте, — под этим я, конечно, подразумеваю не объяснение им чего-либо с целью повысить их интеллектуальный уровень, а только интерпретацию предоставляемого материала по мере его появления в форме сомнений и страхов или некоего бессознательного знания, сексуальных мыслей и тому подобного — мы очень скоро наткнемся на чувство вины и на тревожность у ребенка, и таким образом появится понимание того, как следует проводить анализ.

Эффект интерпретации зависит от некоторого снижения подавления и может быть заметен по нескольким признакам. (1) Создается ситуация анализа. (2) Воображение ребенка становится более свободным, а используемые им средства самовыражения — богаче и содержательно глубже; речь — более насыщенной, а истории, которые ребенок рассказывает, будут отражать больший полет фантазии. (3) Ребенок не только испытывает чувство облегчения, но и достигает определенной степени понимания цели аналитической работы с ним, что является неким аналогом осознания взрослым человеком сути своей болезни. Таким образом, интерпретации постепенно ведут к преодолению трудностей, связанных с поисками отправной точки анализа и его дальнейшим проведением, возникающих в связи с особыми условиями развития в латентный период. В латентный период, в соответствии с представлениями о более интенсивном подавлении фантазии ребенка и с более развитым эго, детские игры становятся более «реалистичными» и менее «фантастичными» — по сравнению с тем, что имеет место в случаях с малышами. Например, в играх с водой мы не наблюдаем таких прямых ассоциаций с оральными желаниями или позывами тем или иным способом обделаться, как у маленьких детей; содержание этих игр в большей степени соответствует реактивным тенденциям и принимает рациональные формы, такие как приготовление пищи, уборка и т. п. Я считаю, что особая важность рационального элемента в игре детей этого возраста является следствием не только более интенсивного подавления их фантазии, но и навязчивой «сверхсконцентрированности» на реальности, которая является неотъемлемой частью особых условий развития в латентном периоде. Есть особенность, которая является общей для методики анализа детей ранних возрастов и для игровых походов, применяемых в некоторых случаях с более старшими детьми. Дети латентного периода могут осознавать важную часть своей «прошлой» ранней жизни в большей степени с помощью действий, чем с помощью речи. Когда у них не оказывается нужных слов, все, что они могут предпринять, — это играть. Тревоги в данный период очень много. После того же, как острота приступа такой тревоги уменьшается с помощью интерпретаций, они снова в состоянии достаточно свободно доносить свои мысли в словесной форме. Кроме того, терапевт может быть участником игры ребенка для снятия его тревоги. Часто эта тревога прикрывается агрессией. Дети этого периода могут любить рисовать и важно наблюдать то, что они рисуют. Часто их рисунки имеют навязчиво-невротическую манеру. Исходя из таких невротических картинок, в которых отсутствует какой-либо полет фантазии, можно попытаться как-то простимулировать воображение и связать его с другой деятельностью эго, что, по идее, могло бы получиться у понимающего учителя. Можно попытаться побудить сделать нарисованное более красивым или дополнить рисунок, таким образом, связывая действия с имеющимися у ребенка, возможно, теми или иными художественными или топографическими интересами. Если бы какая-либо из этих попыток увенчается успехом, то можно ожидать более отчетливого проявления интересов эго и установления более тесного контакта с ним психоаналитика. Однако опыт показывает, что во многих случаях подобное стимулирование детского воображения не приводит к уменьшению степени подавления психических проявлений, а поэтому не помогает найти отправную точку для аналитической работы. Более того, такой подход очень часто оказывается просто неприменимым из-за настолько сильной латентной тревожности, что мы обязаны сформировать аналитическую ситуацию как можно быстрее и с ходу приступить к делу. Но даже в тех случаях, когда имеется шанс получить доступ к бессознательному, отталкиваясь от эго, мы обнаружим, что полученные таким образом результаты слишком незначительны в сравнении с затратами времени. Это только кажется, что так можно получить больший объем более важного материала, но на самом деле это все те же самые данные о бессознательном, только в более «цветистой» форме. Лучше пытаться интерпретировать символы рисунка, связывая их с чувствами ребенка, интерпретируя все в таком духе, можно понять суть тревожности и чувства вины, а потому — начать аналитическую работу.

Работая с детьми, находящимися в латентном периоде, важнее всего установить контакт с их бессознательным, добраться до их неосознанных фантазий. А это достигается путем интерпретаций того, что символизирует полученный материал в контексте их страхов, тревожности и чувства вины. Но так как подавление воображения на этой стадии развития существенно сильнее, чем на более ранних, нам часто приходится искать путь к бессознательному через представления, в основе которых не лежат фантазии. Нам следует быть готовым к тому, что в процессе типичного психоанализа пациента в латентном возрасте окажется возможным решать его проблемы, связанные с подавлением его психических проявлений, только очень постепенно, шаг за шагом, и что это будет очень кропотливая работа. В некоторых случаях ассоциации, которые нам предоставляет пациент, на протяжении недель и месяцев выглядят как не имеющие никакого смысла. Например, рассказы о газетных репортажах, отчеты о содержании книг, монотонные школьные истории. Более того, такие действия, как навязчивое и занудное рисование, выстраивание (каких-то игрушечных конструкций, вышивание или изготовление всякой всячины — особенно если мы из этого почти не получаем полезных нам ассоциаций — вроде бы не дают нам никакой зацепки к пониманию того, как проникнуть в мир фантазий ребенка. Но любые действия и разговоры, кажущиеся совершенно лишенными какого-либо фантазийного содержания, открывают путь к бессознательному, как только мы начинаем относиться к ним как к реальному аналитическому материалу, а не рассматривать просто как способ сопротивления. Уделяя достаточное внимание мельчайшим деталям и беря за отправную точку для интерпретаций связь между символизмом, чувством вины и тревожностью, содержащимися в этих выражениях самого себя, можно обнаружить, что всегда найдется возможность начать и далее успешно вести аналитическую работу.

Прежде чем перейти к вопросам анализа проблем, связанных с возрастом полового созревания, необходимо обсудить еще один вопрос, который, вообще говоря, не носит методологического характера, но имеет важное значение для работы детского психоаналитика: я имею в виду его взаимоотношения с родителями пациентов. Для того чтобы он имел возможность на должном уровне выполнять свою работу, ему необходимо установить определенную атмосферу доверия с родителями. Ребенок сильно зависит от своих родителей, которые поэтому должны быть обязательно включены в рамки аналитической работы. С другой стороны, анализ направлен не на них, поэтому на них возможно оказывать влияние только общими психологическими способами. Отношение родителей к психоаналитику, работающему с их ребенком, сопряжено с особыми трудностями, поскольку эта работа серьезно затрагивает их собственные комплексы. Само наличие невроза у ребенка рождает у его родителей очень сильное чувство собственной вины, а то, что они сочли необходимым прибегнуть к помощи психоанализа, только доказывает им их виновность в возникновении этой болезни. Более того, для них достаточно неприятно и мучительно открывать психоаналитику различные детали их семейной жизни. Ко всему этому надо добавить ревность — особенно со стороны матери — по поводу доверительных отношений, которые устанавливаются между ребенком и женщиной-аналитиком. Такого рода чувство ревности, которое коренится в соперничестве с матерью и порождает образ, также сильно у женщин-педагогов и нянь, которые зачастую относятся к психоанализу совсем не дружелюбно. Наша первоочередная цель в установлении взаимоотношений с родителями, по моему убеждению, — добиться их поддержки нашей работы путем того, что они принципиально будут максимально воздерживаться от любого вмешательства — внешнего и внутреннего. Это подразумевает, что они не будут побуждать ребенка вопросами или каким-либо другим образом рассказывать о сеансах психоанализа, а также откажутся от какой-либо поддержки любых выражений сопротивления анализу, которые ребенок может выказывать.Амбивалентность, с которой родители относятся к психоаналитической работе со своим ребенком, помогает объяснить один факт, который оказывается неожиданным и достаточно болезненно воспринимаемым неопытными аналитиками: даже в самых успешных случаях терапии со стороны родителей вряд ли будет по этому поводу выражаться очень большая признательность.

Половое созревание

Психоаналитическая работа, типичная для случаев с пациентами, находящимися в возрасте полового созревания, во многих принципиальных моментах отличается от таковой, проводимой с детьми в латентном возрасте. Инстинктивные импульсы ребенка более интенсивны, воображение богаче, а эго имеет другие цели и другое отношение к реальности. С другой стороны, в этих случаях имеются некоторые моменты сходства с анализом маленьких детей благодаря тому, что в возрасте пубертата мы опять сталкиваемся с большим влиянием инстинктивных импульсов и бессознательного, а также с гораздо более богатым воображением. К тому же в возрасте полового созревания проявления тревожности и эмоций носят значительно более острый характер, чем в латентный период, и являются своего рода возрождением той тревожности, которая так характерна для маленьких детей.

Усилия, направленные на то, чтобы побороть страхи и каким-то образом модифицировать тревогу, которые являются важной функцией эго и у маленького ребенка, имеют в возрасте пубертата. Значительно больший успех по причине большей развитости эго у подростка, который в существенной степени ставит на службу борьбы со своей общей тревожностью уже появившиеся у него разнообразные интересы и деятельные увлечения (спорт и т. п.), компенсирует ее, скрывает ее от себя и маскирует от других. Достигается это частично путем выказывания своего общего бунтарского отношения к внешнему миру, пропитанного духом неповиновения, что свойственно для периода полового созревания. И в этом кроется большая техническая трудность анализа пациентов в возрасте полового созревания, так как если нам не удастся достаточно быстро получить доступ к аффекту пациента — особо сильному в этом возрасте, выражающемуся главным образом в переносе, который имеет окраску явного вызова, — то с большой вероятностью может случиться, что анализ внезапно прервется.

В возрасте полового созревания или очень незадолго до него мальчики очень часто в своем воображении «играют» с людьми и различными вещами схожим образом, как и маленькие дети в реальности играют с игрушками. Воображение подростка, однако, в значительно большей мере уже связано с реальным миром и его собственным эго, поэтому содержание его фантазий может быть распознано со значительно меньшими усилиями, чем в случае с маленьким ребенком. Становится более заметным стремление доказать свою реальную мужественность, потребность в соревновании с другими. Это является одной из причин того, что спорт, открывающий обширное поле для соперничества, а также для восхищения выдающимися достижениями спортсменов, который на самом деле прежде всего служит способом борьбы с тревожностью и преодоления ее, играет такую большую роль в жизни подростков и в их фантазиях. Эти фантазии, в которых находит выход соперничество с отцом и за обладание матерью, и в отношении сексуальной потенции, сопровождаются, как и у маленьких детей, чувствами ненависти и агрессии в разнообразных формах, за которыми часто следуют тревожность и чувство вины.

Парень в возрасте полового созревания в качестве своих моделей, которым стоит подражать, выберет различных героев, великих людей и т. п. Ему будет проще идентифицировать себя с этими объектами и сохранять эту идентификацию потому, что они находятся где-то далеко; он сможет также более стабильно «компенсировать» негативные чувства, направленные на образ отца. Разделяя образ — отца, он перенаправляет свою агрессию на другие объекты. И поэтому, если мы будем рассматривать открывающееся нам в процессе анализа его компенсирующее восхищение одними объектами вместе с чрезмерными ненавистью и презрением по отношению к другим, таким как его школьный учитель, родственники и т. п., мы сможем найти путь для полного анализа аффектов и эдипова комплекса парня такого возраста.

В некоторых случаях, внутреннее подавление психических проявлений приводит к таким экстремальным ограничениям индивидуальности, что у подростка остается только один-единственный интерес — например, к конкретному виду спорта. Подобный единственный интерес является эквивалентом однообразной игры, в которую без конца играет маленький ребенок, не обращая внимание на другие возможности. Этот интерес становится выражением всех подавленных фантазий и, вообще говоря, в большей степени имеет характер навязчивого симптома, а не сублимации. Если мы заметим существование связи между малейшими признаками тревожности у пациента и его общим эмоциональным состоянием, мы сможем постепенно распознать за фасадом этого однообразного интереса его самые глубокие психические комплексы. Для анализа пациентов в возрасте пубертата типично богатство символических форм, в которые облечен аналитический материал и, как и в случаях с маленькими детьми, требует соответствующей интерпретации всех встречающихся символов.

Если говорить о девочках в этом возрасте, то начало менструаций влечет за собой возникновение сильной тревоги. В дополнение ко всем другим многочисленным смыслам, которые это явление несет в себе и с которыми мы хорошо знакомы, оно в конечном счете явно и видимо символизирует полное разрушение того, что находится внутри тела, равно как и имеющихся там детей. По этой причине окончательное формирование у девочек женственного отношения к миру требует большего времени и сопровождается большими трудностями, чем появление маскулинности у мальчиков. Часто в период пубертата начинается только частичное, преимущественно интеллектуальное развитие, в то время как сексуальность и индивидуальность остаются в затянувшемся латентном периоде, который зачастую продолжается даже после достижения возраста полового созревания. Если девочки активного типа, для которых характерно ощущение соперничества с мужским полом, мы отталкиваемся от материала, схожего с тем, что предоставляют нам мальчики. Однако по мере того, как мы углубляемся в психику, очень скоро проявляются различия в структуре мужского и женского комплексов кастрации. Мы сталкиваемся у девочки с тревожностью и чувством вины, которые являются результатом агрессии, направленной ею на мать, и которые приводят к отрицанию своей женской роли и влияют на формирование комплекса кастрации. Мы видим, как ее страх того, что мать разрушит ее тело, вызывает отторжение ею своего предназначения женщины и матери. На этой стадии анализа получаемый нами материал напоминает тот, который мы имеем в случае маленькой девочки.

В случае же с девочками, у которых сексуальное развитие сильно заторможено, психоанализ обычно начинается с материала, аналогичного получаемому от пациентов латентного возраста: рассказов о школе, о желании угодить учительнице и хорошо выполнить задания, об интересе к шитью и т. п. — все это занимает очень большую часть времени анализа. Соответственно, в таких случаях мы должны применять методы, характерные для работы с девочками латентного возраста, и, шаг за шагом снимая тревожность, высвобождать подавленные воображение и фантазию. Когда нам удастся этого достичь, по крайней мере в некоторой степени, страхи и чувство вины станут проявляться более отчетливо.

Эти страхи и чувства преграждают путь к развитию ее женственности и приводят к общей сексуальной заторможенности, в то время как у девочек первого типа они выливаются в идентификацию с отцом.

Мы часто наблюдаем, что девочки, возраст которых должен уже соответствовать пубертату, все еще пребывают в затянувшемся латентном периоде. Анализируя ранние тревожность и чувство вины, возникающие из агрессии, направленной на мать, мы можем способствовать не только нормальному переходу в стадию пубертата, но и дальнейшему вступлению во взрослую жизнь, обеспечивая таким образом полноценное развитие личности и женской сексуальности.

В период полового созревания развитое в большей степени, чем в латентном возрасте, эго и более зрелые интересы требуют подходов, приближенных к методикам анализа взрослых. В отдельных случаях или в отдельных фазах анализа нам может потребоваться прибегнуть к другим методам выражения ребенком самого себя, но, в общем и целом, в анализе пациента в возрасте полового созревания нам стоит основываться на вербальных ассоциациях, так как именно язык является тем средством, которое позволяет молодому человеку установить свою окончательную связь с реальным миром и определиться с кругом своих нормальных интересов.

Неврозы детей

Явные расстройства пищевого поведения, а самое главное, открытая тревожность в форме ночных кошмаров или каких-то фобий должны определенно рассматриваться как невротические проявления. Первоначальные расстройства пищевого поведения могут превращаться в привычку есть очень медленно, не пережевывать пищу должным образом, в общее отсутствие аппетита или в просто скверное поведение за столом. Когда оказываются преодоленными ночные страхи и кошмары, в течение некоторого времени еще возможны нарушения сна, такие как позднее засыпание, раннее пробуждение, беспокойный сон или сон, который может быть нарушен малейшими внешними воздействиями, неспособность послеобеденного сна.

Различные уровни страха являются только модификациями изначальной тревожности, которая, как в случае боязни людей, может позднее определить социальное поведение, в общем и целом. Открытые фобии по отношению к некоторым животным могут вылиться в отвращение к ним или даже ко всем животным. Страх перед неодушевленными предметами, которые для маленьких детей всегда являются чем-то живым, выйдет наружу позднее, когда у уже взрослого человека будет наблюдаться торможение или подавление в каких-то действиях, связанных с такого рода объектами.

Нормальный взрослый человек всегда может оправдать свою неприязнь к чему-либо с более или менее рациональной позиции, аттестуя объекты, связанные с этим, словами типа «скучно», «невкусно», «негигиенично» и т. п. У ребенка же подобные отвращение или привычки к чему-то, которые могут быть более интенсивными и менее адаптированными к нормам общества, часто называются «вредными привычками». И они неизменно являются выражением тревожности и чувства вины, очень тесно связаны с фобиями и навязчивыми церемониями, а все их детали определяются имеющимися у ребенка комплексами.

Непослушание детей в то время, когда их купают целиком в ванной или только моют им голову, — это не что иное, как скрытый страх перед кастрацией или уничтожением всего своего тела. Оказалось, что ковыряние в носу, как у детей, так и у взрослых, символизирует, помимо всего прочего, анальную агрессию, направленную на тела родителей. Нежелание ребенка достать какой-то предмет из коробки в нескольких случаях объяснялось тем, что подобное действие означало для него агрессивное посягательство на тело матери и реализацию неких запретных фантазий.

В детях присутствует нечто, что можно назвать «чрезмерной живостью», которая часто сопровождается упрямством и вызывающей манерой поведения и которая, в зависимости от точки зрения взрослого, зачастую неправильно понимается как особый признак «темперамента» или как просто наглость. Такого рода поведение тоже является компенсацией общей тревожности, и этот механизм в значительной степени влияет на формирование характера ребенка и его последующих социальных установок. Суетливость, которая часто сопутствует «чрезмерной живости», является важным симптомом. «Разрядка внутреннего моторчика», которая достигается ребенком через его общую непоседливость, в начале латентного периода часто преобразуется в некие двигательные стереотипы, которые обычно остаются незамеченными в общей картине этой гиперактивности. В период полового созревания, а иногда даже раньше, они появляются снова или становятся более отчетливыми и являются основой для тика.

Нелюбовь к конкретным играм, недостаток настойчивости и упорства в какой бы то ни было игре — это все примеры частичной игровой заторможенности. Кроме того, некоторые дети просто нуждаются, чтобы был кто-то, кто — помимо них самих — принимает участие в их игре; они отдают инициативу этому человеку, они не приносят с собой свои игрушки и т. п. Другие могут любить только те игры, которые предполагают четко установленные правила, или только определенные типы игр, в этом случае они проявляют изрядное старание в игре. Такие дети отличаются серьезным подавлением своего воображения, которое, как правило, сопровождается некими навязчивыми невротическими влечениями; их игры имеют характер скорее обцессивных симптомов, чем сублимаций. В очень многих случаях на базе заторможенности в играх развивается заторможенность в учебе.

Подобная заторможенность в учебе часто является основой для дальнейших трудностей в профессиональной деятельности, ранние признаки которой можно часто заметить в заторможенности маленького ребенка в игре. Если ребенок избегает задавать какие-либо вопросы на определенную тему — что часто потом сменяется навязчивыми расспросами или чередуется с ними, — то это следует рассматривать как симптом серьезного нарушения естественного любопытства. Как хорошо известно, раздражающие вопросы ребенка часто переходят в маниакальную задумчивость взрослого человека, которая всегда связана с невротическими расстройствами. Склонность к жалости к самому себе, к частым падениям, ударам самого себя, причинению себе боли или вреда должна рассматриваться как выражение чувства вины и различных страхов. У многих детей, особенно мальчиков, сверхвосприимчивость к боли очень часто и рано сменяется преувеличенной безразличностью к ней, которая на самом деле является выработанным механизмом защиты от тревожности — и ее модификацией. Очень характерно также отношение ребенка к подаркам. Некоторые дети просто-таки ненасытны в этом отношении — ни один из подарков не доставляет им настоящего удовлетворения, а только всегда вызывает разочарование. Другие дети в чрезмерной степени лишены каких-либо желаний — они одинаково безразличны к любому подарку. «Подарок» в конечном итоге означает для ребенка все ранние выражения любви, которых он оказывался лишен: материнское молоко, грудь, отцовский пенис, мочу, стул, маленьких детей. В своем бессознательном ребенок трактует отказ ему в подарке — как и любой отказ вообще — как наказание за агрессию, связанную со своими либидинальными желаниями. Также очень показательно общее отношение ребенка к праздникам. Это надежды на обновление, на некий «новый старт», а в контексте ожидаемых подарков — на «искупление» или «заглаживание» всего зла, совершенного или выстраданного самим в своем воображении. Нелюбовь к театрам, кино, различного рода представлениям тесно связана с нарушениями инстинктивной тяги ребенка к знаниям. Основой этих нарушений является как подавленный интерес к сексуальной жизни родителей, так и защита от собственной сексуальности. Подобное отношение, которое вызывает подавление многих сублимаций, имеет своей самой глубокой причиной тревожность и чувство вины, возникшие на очень ранних стадиях развития и проистекающие из фантазий агрессивного толка, в которых эта агрессия направлена на коитус между родителями.

Неспособность переживать разочарования приводит к тому, что ребенок бессознательно воспринимает неизбежные в процессе своего воспитания отказы как наказания, а это делает его труднообучаемым и плохо адаптированным к реальности.

Многие дети находят выход своим чувствам вины и тревожности, уходя в болезнь (а выздоровление оказывает успокаивающее действие), а частые болезни в определенном возрасте, вообще говоря, частично вызваны неврозами.

Если препятствия на пути адаптации ребенка к реальности перерастают определенные границы, а его тревожность и амбивалентность становятся слишком сильными, если трудности, заставляющие страдать и его самого, и его окружение, являются слишком большими, то тогда такой ребенок должен совершенно определенно считаться невротическим.

У многих детей исходная неспособность должным образом переносить разочарования скрывается за преувеличенной адаптацией к требованиям, предъявляемым к ним в воспитательном процессе. Они очень рано становятся «паиньками» и «послушными» детьми. Но именно они чаще всего отличаются общим безразличием к подаркам и различным «радостям жизни».

Главной их целью становится борьба со своими страхами и чувством вины любой ценой — даже если это будет означать отказ от влечения, удовлетворения и радости. В то же самое время они зависимы от своих объектов в далекой от нормы степени, так как надеются, что окружающие защитят и поддержат их в противостоянии собственным страхам и чувству вины. Более очевидными, хотя их истинная значимость в должной мере не осознается, являются трудности тех детей, у которых ненасытная жажда все новых и новых подарков соседствует с неспособностью переносить разочарования и запреты, которые на них накладываются в рамках воспитательного процесса.

Одним из факторов возникновения неврозов навязчивых состояний является опережающее развитие эго у ребенка по отношению к развитию его либидо.

Сексуальная активность ребенка

Мы знаем, что мастурбация — это обычное явление у маленьких детей и такого рода действия очень часто, в большей или меньшей степени, продолжают иметь место вплоть до латентного периода, хотя, конечно, вряд ли стоит ожидать, что дети, даже самые маленькие, будут делать это открыто. Сильное чувство вины, которое у детей сопутствует мастурбации, на самом деле направлено на деструктивные тенденции, которые находят свое выражение в мастурбационных фантазиях. Именно чувство вины толкает ребенка к полному прекращению мастурбации и, если такое внутреннее «требование» берет верх, часто выливается в страх физического контакта. Такой страх является настолько же важным индикатором расстройства в развитии, как и навязчивая мастурбация. Анализ страха физического контакта показывает, что совсем уж полное подавление мастурбации не только ведет к полному спектру симптомов, в особенности к тику, но и — чрезмерно «задавливая» мастурбационные фантазии — к возникновению самых серьезных препятствий на пути формирования сублимаций, что является одной из наиважнейших целей латентного периода с точки зрения культуры. Когда в процессе анализа освобождаются эти подавляемые фантазии, то у маленького ребенка повышается игровая активность, а у детей более старших возрастов — способности к учебе, к развитию сублимаций и самых различных интересов. Излишнее давление со стороны супер-эго определяет навязчивый посыл к действиям сексуального характера, равно как и их полное подавление, и, таким образом, чувство вины и тревожность усиливают либидозные зацикленности и увеличивают либидинальные влечения. Представляется, что преувеличенное чувство вины и слишком сильная тревожность предотвращают уменьшение инстинктивных потребностей ребенка с наступлением латентного периода.

Фобия физического контакта, с одной стороны, и навязчивая мастурбация — с другой являются крайними точками шкалы, которая в своих промежуточных точках содержит практически бесконечное число различных градаций и вариаций финального результата.

Вызываемое под воздействием аналитической работы постепенное уменьшение чувства вины у ребенка приводит к уменьшению уровня садизма и более выраженному наступлению генитальной стадии.

Конфликт, связанный с эдиповым комплексом, и супер-эго формируются в обстановке преобладания прегенитальных импульсов, а объекты, которые были интроецированы в течение орально-садистической фазы, — первые катексисы и идентификации объектов — образуют начала зарождающегося супер-эго. Более того, именно деструктивные импульсы и вызываемая ими тревожность инициируют формирование супер-эго и управляют им на ранних стадиях его развития. Так же и важность объектов для формирования супер-эго остается несомненной; однако она предстает в несколько ином свете, если мы будем рассматривать инстинктивные влечения в качестве фундаментального фактора в поздних стадиях развития, а достижение генитальной стадии просто означает усиление генитальных импульсов. Конфликт, связанный с эдиповым комплексом, как и формирование супер-эго, инициируется в основном на почве имеющихся импульсов ненависти, которые определяют все это даже на самых ранних и решающих этапах.

Идентификации, делаемые ребенком в самом раннем возрасте, дают искаженные, нереальные изображения объектов, лежащих в их основе. Как мы знаем из Абрахама, на ранних стадиях развития и реальные, и интроецированные объекты по большей части представляются как их органы. Мы также знаем, что пенис отца главным образом является объектом страхов и приравнивается к различного рода опасному оружию или к зверям, которые могут ужалить или пожрать, а вот вагина в бессознательном представляется как несущее опасность отверстие. Такое приравнивание является универсальным механизмом фундаментального значения для формирования супер-эго.

В работах Фрейда мы находим два частично дополняющих друг друга взгляда на формирование супер-эго. Согласно одному из них, суровость супер-эго обусловлена строгостью реального отца, чьи команды и запреты повторяет супер-эго. Согласно другому, о чем говорится в некоторых его высказываниях, эта суровость является следствием деструктивных инстинктивных импульсов субъекта.

Справедливо называть ранние идентификации «ранними стадиями формирования супер-эго» точно так же, как я использовала термин «ранние стадии эдипового конфликта». Уже на самых ранних стадиях развития ребенка эти катексисы объектов оказывают такое влияние, которое характеризует их как супер-эго, хотя они качественно отличаются по своим воздействиям от идентификаций, характерных для более поздней стадии.

Раннее супер-эго обладает особой суровостью и жесткостью, и в нормальной ситуации ни в одном другом периоде жизни противоречия между эго и супер-эго не являются такими сильными, как в раннем детстве. В самом деле, это объясняет, почему на первых стадиях жизни напряженность между ними преимущественно ощущается в виде тревоги. Команды и запреты со стороны супер-эго носят не менее бессознательный характер у маленького ребенка, чем у взрослого и ни в коем случае не идентичны командам, которые исходят от его реальных объектов.

Фаза, когда садизм достигает своей высшей точки, дальнейшее усиление садистических тенденций приводит к росту тревожности. В угрозах со стороны раннего супер-эго в сторону ид содержатся все детали садистических фантазий, направленных на объект, и теперь они одна за одной поворачиваются против эго. Постепенное преодоление садизма и тревожности является результатом прогрессирующего развития либидо.

Тревожность способствует росту силы нескольких эрогенных зон и тому, что они одна за другой добиваются превосходства. Господство орально- и уретрально-садистических импульсов заменяется господством анально-садистических импульсов; и так как механизмы, относящиеся к ранней анально-садистической стадии, неважно, насколько мощными они могут быть, уже действуют как защитники от тревоги, возникающей еще из более ранних периодов этой фазы, то из этого следует, что та самая тревога, которая является главным тормозящим фактором в развитии личности, в то же время является фактором фундаментальной важности, способствующим росту его эго и его сексуальной жизни.

На этой стадии способы защиты являются чрезвычайно жесткими, поскольку они пропорциональны чрезмерному давлению тревоги. Мы знаем: на ранней анально-садистической стадии то, что ребенок изгоняет из себя, является его объектом, который воспринимается как нечто враждебное и приравниваемое к фекалиям. По мнению М. Кляйн, то, что уже изгоняется из себя на ранней анально-садистической стадии, — это ужасающее супер-эго, интроецированное в орально-садистической фазе. Таким образом, этот акт «изгнания» является средством защиты, которое применяет движимое страхом эго против супер-эго; оно изгоняет, выбрасывает наружу свои интернализированные объекты и одновременно проецирует их на внешний мир. Механизмы таких проекций и выброса тесно связаны с процессом формирования супер-эго. Точно так же, как эго пытается защитить себя от супер-эго путем жесткого выталкивания, а значит, и разрушения последнего, оно пытается избавиться от своих деструктивных тенденций с помощью принудительного их изгнания.

Мы знаем, что уровень тревожности у психотической личности гораздо выше, чем у невротической. Тем не менее до сих пор нет объяснения тому факту, что подобная столь подавляющая тревога может появляться на таких ранних стадиях развития (на которых, согласно исследованиям Фрейда и Абрахама, находятся точки фиксации психозов). Самые последние концепции Фрейда, изложенные в его книге «Торможение, симптом, тревога», исключают возможность того, что этот огромный объем тревоги способен возникнуть в результате превращения неудовлетворенного либидо в страхи. Мы также не можем принять мысль о том, что детский страх быть съеденным, разрезанным на куски и убитым своими родителями может быть реальным. Но если предположить, что чрезмерная тревога может являться только следствием интрапсихических процессов, то это будет близко к теории М. Кляйн о том, что тревожность на ранних стадиях развития вызвана деструктивными инстинктивными побуждениями и давлением раннего супер-эго. То давление, которое на этих ранних стадиях существует со стороны супер-эго ребенка с целью его защиты от его же деструктивных тенденций и которое как по своей величине, так и по форме соответствует его садистическим фантазиям, отражается в ситуациях самой ранней тревожности, которые тесно связаны с фазой доминирования садизма. Они запускают определенные защитные механизмы внутри эго и имеют особое значение для характера психотического расстройства, а также для развития в целом.

Предположение о том, что ядро супер-эго формируется на столь ранней стадии развития эго, которая еще очень далека от реальности, проливает новый свет на развитие объектных отношений. Тот факт, что образ объекта искажается собственными садистическими импульсами индивидуума, имеет следующие последствия: не только меняется характер влияния на формирование супер-эго как со стороны реальных объектов, так и в результате объектных отношений, но, в отличие от теории, принятой до сих пор, также увеличивается важность формирования супер-эго в объектных отношениях. Когда индивидуум, будучи еще маленьким ребенком, только начинает интроецировать свои объекты, которые — об этом надо всегда помнить, — будучи воспринимаемы различными органами, пока еще имеют весьма смутные очертания, его страх перед этими интроецированными объектами запускает механизмы вытеснения и проекции. Теперь дело доходит до взаимодействия между проекцией и интроекцией, которое является фундаментальным как для формирования супер-эго, так и для развития объектных отношений и адаптации к реальности. Непрерывное и устойчивое стремление проецировать пугающую идентификацию на объект, как кажется, приводит к усилению импульса к повторению интроекции объекта снова и снова и поэтому становится определяющим фактором в развитии объектных отношений. В садистической фазе индивидуум защищает самого себя от своего страха по отношению к своим прибегающим к насилию объектам, как интроецированным, так и внешним, путем удвоенной в своей интенсивности агрессии, направленной на этот объект, которая — в воображении — приводит к его уничтожению. Устранение объекта, в частности, служит тому, чтобы заставить замолчать супер-эго, высказывающее со своей стороны нестерпимые угрозы. Реакция такого рода предполагает, что механизм проекции инициируется по двум направлениям: посредством одного эго ставит объект на место супер-эго, от которого хочет освободиться, и посредством другого создает объект, обозначающий ид, от которого он также хочет освободиться. Таким образом, к тому объему ненависти, который был первоначально направлен против объекта, добавляется и ненависть, предназначавшаяся для ид и супер-эго. Случаи экстремально высокой тревожности в раннем возрасте играют фундаментальную роль по мнению М. Кляйн в развитии шизофрении. Проекцией своего ужасающего супер-эго на свои объекты индивидуум усиливает свое чувство ненависти по отношению к этим объектам, а значит, и свой страх. Страх приводит к тому, что агрессия и тревога являются чрезмерно сильными. То есть внешний мир для него превращается в ужасное место, его объекты — во врагов, а он сам ощущает угрозу преследования со стороны как внешнего мира, так и своих интроецированных врагов. Если его тревожность слишком велика или если его эго не может с ним мириться, он попытается уклониться от страха перед внешними врагами, регулируя свои механизмы проекции. Это будет одновременно предотвращать осуществление каких-либо дальнейших интроекций объектов и останавливать развитие отношения к реальности, и он будет в еще большей мере подвержен страху перед своими уже интроецированными объектами. Данный страх будет принимать разнообразные формы агрессии со стороны врага, находящегося внутри самого индивидуума, от которого нет спасения — врага, который наносит индивидууму различные повреждения. Такой страх, вероятно, является одной из глубочайших причин ипохондрии. Избыток подобной тревоги, которая не поддается какой-либо модификации или сдвигу, очевидно, будет порождать особенно жесткие методы защиты. Более того, нарушения в работе механизма проекции, по-видимому, сопряжены с отрицанием внутренней психической реальности. Страдающий от всего этого индивидуум отрицает и, так сказать, устраняет не только источник своей тревоги, но также и ее влияние. Целый ряд явлений, характерных для клинической картины шизофрении, может быть объяснен как попытка отбиться от внутреннего врага, сдержать его или объявить ему бой. Кататонию, например, можно рассматривать как попытку парализовать интроецированный объект, удерживать его в неподвижном состоянии и такими образом сделать его безвредным.

Самый ранний период садистической фазы характеризуется особой жестокостью нападок на объект. В последующем периоде этой фазы, совпадающем с ранней анальной стадией, в которой преобладают анально-садистические импульсы, преобладают более скрытые формы агрессии, такие как использование отравляющих веществ или взрывчатки. При этом экскременты символизируют яды, а в своем воображении ребенок использует экскременты как нечто, что преследует его объекты, и каким-то магическим способом вставляет их в анус и другие отверстия в телах этих объектов и оставляет их там. Как следствие этого, он начинает бояться и собственных экскрементов, представляя себе их как вредные и опасные для своего тела субстанции, и экскрементов, содержащихся внутри тел его объектов, от которых он ожидает аналогичных скрытых агрессивных действий в отношении себя самого с помощью тех же самых опасных средств. Таким образом, его фантазии приводят к страху того, что внутри его тела существует множество преследователей, к страху быть отравленным. Эти фантазии являются основой его страхов ипохондрического характера, а также приводят к росту тревоги, вызванной приравниванием интроецированного объекта фекалиям, поскольку этот объект становится еще более опасным, будучи связанным с ядовитым и разрушительным «калом фрагментарным» (scybalum). В результате своих уретрально-садистических импульсов ребенок воспринимает мочу как нечто очень опасное, как нечто, что может сжечь, отравить или порезать. Это подготавливает его на бессознательном уровне к тому, чтобы относиться к пенису как к садистическому органу и бояться опасного помещенного внутрь пениса отца преследователя. Таким образом, осуществленное в воображении ребенка садистическое превращение экскрементов в опасные вещества увеличивает его страх перед интернализированным преследователем. Страх распространяется и переносится на многие объекты и источники опасности, находящиеся во внешнем мире. Поэтому ребенок начинает бояться, что на него нападет множество его преследователей. Делая это, ребенок отождествляет свои органы, фекалии и другие всевозможные вещи, равно как и свои интернализированные объекты, с объектами внешними. При этом ребенок распространяет свой страх перед каким-то внешним объектом на большое число приравненных к нему объектов. Однако, в воображении маленького ребенка это множество различных объектов находится в том самом месте, которое является главной целью его деструктивных и либидинальных импульсов и также его пробуждающегося стремления к знаниям — а именно внутри тела его матери. По мере того как его садистические тенденции увеличиваются, а в своем воображении он овладевает всем тем, что находится внутри материнского тела, эта ее часть становится «представителем» объекта и одновременно начинает символизировать внешний мир и реальность. Таким образом, садистические фантазии ребенка о том, что находится внутри тела его матери, формируют у него фундаментальное отношение к внешнему миру и реальности. Но его агрессия и тревога, которую он испытывает вследствие нее, являются одним из фундаментальных факторов его объектных отношений, на которые в то же время активно влияет и его либидо. Его либидинальные отношения к своим объектам и влияние, оказываемое действительностью, нейтрализуют его страх перед внутренними и внешними врагами. Его вера в существование добрых и полезных объектов — вера, которая основана на силе его либидо, — позволяет реальным объектам проявляться все сильнее, а его фантазийные образы отодвигаются на задний план. Взаимодействие между формированием супер-эго и объектными отношениями, основанное на взаимодействии проекции и интроекции, оказывает глубокое влияние на его развитие.

Связь между неврозом навязчивых состояний и ранними стадиями формирования супер-эго

Оральные фрустрации вызывают поиск новых источников удовлетворения желаний индивидуума. В результате этого маленькая девочка может отвернуться от своей матери. Пенис отца для нее станет объектом удовлетворения ранних оральных устремлений, но в это же самое время появляются и генитальные тенденции. Что же касается мальчика, то у него также появляется позитивное отношение к пенису отца из орально-сосательной позиции, так как пенис и материнская грудь приравниваются друг к другу. Оральная зацикленность на пенисе отца, относящаяся к «сосательной стадии», представляется фундаментальным фактором формирования истинной гомосексуальности. Обычно зацикленности мальчика на пенисе отца противодействуют чувства ненависти и страха, возникающие в русле пробуждающихся эдиповых тенденций. При успешном развитии позитивное отношение к пенису отца формируют также нормальное, хорошее отношение к индивидуумам своего пола и одновременно позволяет мальчикам завершить развитие у себя гетеросексуальности. Однако в то время, как орально-сосательные импульсы, направленные на отцовский пенис, которые при определенных обстоятельствах становятся основой гомосексуальности у мальчиков, обычно приводят к гетеросексуальным устремлениям и эдиповому конфликту у девочек. По мере того, как девочка поворачивается к своему отцу, ее либидинальные устремления находят для себя новую цель; соответственно заново появляющееся внимание к матери делает ее объектом генитальной любви. Генитальность утверждает себя. В этой ранней фазе развития садизм достигает своей высшей точки. Затем либидо постепенно консолидирует свои позиции в борьбе с деструктивными инстинктивными импульсами. Жизненный инстинкт должен максимально использовать свои силы, чтобы утвердиться на ранних стадиях развития в качестве превалирующего над инстинктом смерти. Но именно эта необходимость и стимулирует сексуальное развитие.

Это является лишь продолжением и развитием общепринятой и хорошо обоснованной психоаналитической теории о том, что за стадией орального садизма (каннибализма) следует стадия анального садизма. Нам также не следует забывать, что эти каннибалистические тенденции сами по себе не находят выражения, соответствующего и соразмерного их психологическому значению; обычно мы видим у маленького ребенка только относительно слабые признаки импульсов к уничтожению его объектов. То, что мы наблюдаем, — это только «производные» от этих фантазий. Надо всегда помнить, что эти фантазии начинают появляться только на очень ранней стадии развития эго и что отношение ребенка к реальному миру все еще не развито, а по большей части определяется миром его фантазий. Известно, что отношение ребенка к своим объектам и формирование его характера в критической степени зависят от того, преобладает ли у него фиксация на «орально-сосательной» или орально-садистической стадии. Этот момент, на который Абрахам обращает особое внимание, также имеет решающее значение для формирования супер-эго. По причине уравнивания материнской груди и пениса интроекция доброй матери влияет на создание образа доброго отца. Таким образом, в процессе формирования супер-эго зацикленность на «орально-сосательной» стадии действует в качестве противовеса провоцирующим тревожность идентификациям, происходящим под воздействием инстинктивных орально-садистических импульсов. Всепоглощающий страх своего супер-эго и своих объектов, который преобладает на ранних этапах развития, вызывает бурные реакции. Кажется, что эго прежде всего пытается защититься от супер-эго с помощью его скотомизации (если использовать терминологию Ляфорга), а затем исторгая его вовне. В попытках эго перехитрить супер-эго и уклониться от противостояния последнего с импульсами, идущими от ид, я вижу одну из самых ранних реакций эго, посредством которых оно признает силу супер-эго. После того, как начинается более поздняя анальная стадия, эго осознает эту силу все более и более отчетливо и приводит к попыткам продвинуться вперед и исследовать супер-эго. Осознавая всю силу супер-эго, это также принимает необходимость подчиниться воле супер-эго. В то же время делается шаг к признанию внутрипсихической реальности, что связано также с признанием внешней реальности и служит для этого предпосылкой. Отношение эго к ИД, которое на более ранней стадии носило характер вытеснения, превращается на более поздней анальной стадии в подавление инстинктивных импульсов или — даже — в подавление в полном смысле этого слова. Поскольку ненависть, направленная на супер-эго и ид, смещается на объект, объем ненависти по отношению к объекту теперь также уменьшается. Но одновременно, как представляется, эго во все большей мере осознает страх возмездия со стороны своего объекта. К подчинению суровому супер-эго и к признанию запретов, налагаемых с его стороны, добавляется признание силы объекта. Все это усиливается проявляющейся в эго тенденцией приравнивания супер-эго и объекта друг к другу. Это приравнивание является дальнейшим шагом в модификации страхов (с помощью механизмов проекции и смещения), связанных с развитием отношения к внешней реальности. Теперь эго стремится преодолеть тревогу, стремясь удовлетворить требования внешних и интернализированных объектов. Все это побуждает эго обеспечить защиту своих объектов — реакция, которую Абрахам относил к более поздней анальной стадии. Либо происходит отстранение от объекта (по причине страха перед ним как источником опасности и в качестве попытки защитить его от собственных садистических импульсов), либо к нему повышается внимание с одновременным ростом положительных чувств. Этот процесс установления отношения к объектам происходит через раскол образа матери на «добрую» и «злую» мать. Существование такого типа амбивалентности по отношению к объекту является еще одним шагом в развитии объектных отношений и одновременно помогает справиться со страхом перед супер-эго.

Когда эго отстраняется от несущего опасность объекта и поворачивается к «дружественному» объекту, оно стремится исправить весь тот вред, который был в воображении нанесен объекту. Именно тогда могут начать происходить процессы сублимации, так как у индивидуума тенденции к компенсации объекту причиненного вреда являются фундаментальным стимулом для сублимаций (даже для самых ранних, таких как примитивное выражение игрового инстинкта). Необходимым условием для развития компенсационных тенденций и сублимаций является смягчение давления со стороны супер-эго, что будет ощущаться эго как чувство вины. Если же это чувство вины станет слишком сильным, то его влияние эго будет ощущать в виде тревоги М. Кляйн обнаружила, что чувство вины у ребенка, которое тесно связано с его уретрально- и анально-садистическими инстинктами, является производным от проводимых им в своем воображении атак на тело матери в то время, когда садизм достигает своей высшей точки. По мере того, как генитальные импульсы набирают силу, подавление ид со стороны эго также во многом теряет свой жесткий, насильственный характер, что делает возможным лучшее взаимопонимание между ними. Таким образом, более позитивное отношение к объектам, которое наступает с началом генитальной стадии, можно рассматривать как знак того, что между супер-эго и эго, а также между эго и ид установилась более удовлетворительная связь. Ситуации чрезмерно сильной тревожности, которые возникают, когда садизм достигает своего максимума, являются фундаментальным этиологическим фактором психотических расстройств. Поскольку ситуации тревожности время от времени появляются и достигают определенного накала у каждого ребенка, то у всех детей периодически обнаруживаются психотические явления. Самые ранние ситуации тревоги появляются примерно в середине первого года жизни, в результате роста садизма. Они связаны со страхом внешних и интернализированных объектов, природе которых присущи насильственные действия (которые могут пожрать, порезать, кастрировать), а эти страхи на такой ранней стадии еще не могут быть в достаточной мере купированы. Трудности с кормлением маленького ребенка, утверждает М. Кляйн, тесно связаны с ранними тревожными ситуациями и всегда имеют корни параноидального характера. Жидкая пища приравнивается к молоку, моче, сперме, а твердая — к фекалиям и другим частям тела. Поэтому пища может вызывать различные страхи отравления и разрушения изнутри, которые дети ощущают по отношению к своим интернализированным объектам и экскрементам, если они подвержены сильной тревоге. Одним из проявлений детской тревожности являются фобии животных. Они основаны на отторжении ужасающего супер-эго, что характерно для более ранней анальной стадии. Таким образом, детские фобии животных представляют собой многоступенчатый процесс борьбы со страхом перед грозными супер-эго и ид. на самых ранних этапах развития эго в воображении происходит приравнивание супер-эго и ид к диким и опасным животным, но далее в рамках этой модификации вместо такого зверя вызывающим страх объектом внешнего мира выбирается менее свирепое животное. Фобии по отношению к животным уже представляют собой достаточно далеко зашедшую модификацию страха перед супер-эго; мы видим, какая тесная связь существует между формированием супер-эго, объектными отношениями и фобиями животных. «Фобия — это страх человека перед своим собственным деструктивным инстинктом и своими интроецированными родителями» говорит З. Фрейд.

Мы знаем о страхе перед «плохой» матерью, которая будто бы требует от ребенка возврата экскрементов и детей, которые он ранее у нее украл. Поэтому реальная мать или няня, требующие чистоты, этим сразу превращаются в ужасающих людей, которые не просто настаивают на том, чтобы ребенок отдал свои фекалии, но и — как говорит запуганное воображение — намереваются силой вырвать их из его тела. Другой, еще более подавляющий источник страха — интроецированные образы, от которых из-за его собственных деструктивных фантазий, направленных против внешних объектов, он ожидает аналогичных по изуверству нападений изнутри себя. В этой фазе как следствие приравнивания экскрементов к опасным, ядовитым или сжигающим субстанциям, а также к различного рода предназначенного для нападения оружия ребенок начинает бояться своих экскрементов как чего-то такого, что уничтожит его тело. Это садистическое уравнивание фекалий и разрушительных веществ, вместе с воображаемыми нападениями, предпринимаемыми с их использованием, еще в большей степени ведут ребенка к страху перед тем, что аналогичные атаки со стороны как его внешних, так и внутренних объектов могут быть направлены на него самого, а также к чувству ужаса перед экскрементами и вообще, любой грязью. Эти источники тревожности, тем более подавляющие из-за того, что они так многообразны, являются самыми глубинными причинами детских чувств вины и страха в связи с приучением ребенка к чистоте. Формирование у ребенка реакций отвращения, порядка и чистоты происходит поэтому на базе страха перед опасными ситуациями, которые могут возникать в самом раннем возрасте и быть вызванными различными источниками. Когда с началом второй анальной стадии реакции ребенка на объекты уже развиты в достаточной мере, формирование реакции сочувствия выходит на передний план.

М. Кляйн удавалось проследить историю ненормального развития, имевшего корни в чрезвычайно сильном садизме (или в его неудачном проявлении), который привел к чрезмерной тревожности на самых ранних стадиях жизни. В результате он вел к крайней оторванности от реальности и к формированию тяжелых обсессивных и параноидальных черт. Такой способ справиться с тревожностью и страхами является фундаментальным этиологическим фактором гомосексуальности у параноиков.

М. Кляйн кратко излагает свои выводы о развитии фобий. Страх ранних тревожных ситуаций находит свое выражение в фобиях грудного младенца. В младенческих фобиях животных, зародившихся в начале анальной стадии, все еще «живут» вызывающие ужас объекты. В более поздних фазах анальной стадии, а в еще большей мере — в генитальной стадии, эти объекты, являющиеся источниками тревожности и страхов, претерпевают большие изменения. Процесс модификации фобии связан с появляющимися на поздней анальной стадии механизмами, лежащими в основе невроза навязчивых состояний. Этот невроз является попыткой преодолеть психотическую тревогу самых ранних фаз и что при младенческом неврозе обсессивно-невротические механизмы действуют наряду с механизмами, берущими свое начало в более ранних стадиях. Корни неврозов навязчивых состояний находятся в самом раннем детстве. Но соединение отдельно взятых обсессивных проявлений и черт в нечто организованное целое, что мы и считаем неврозом навязчивых состояний, не происходит до некоторого более позднего момента детства, а именно до начала латентного периода. Обсессивные черты маленького ребенка часто очень трудноразличимы. Они развиваются параллельно с другими расстройствами, характерными для этих ранних возрастов, которые еще не преодолены, а также множеством других защитных механизмов. Боязнь опасных ситуаций в раннем возрасте тесно связана с появлением навязчивых идей и симптомов. Они относится к разнообразным повреждениям тела изнутри, и компенсация также должна происходить внутри тела.

Элемент, имеющий важное влияние на характер навязчивого состояния, — это интенсивность и многообразие страхов, рождаемых различными источниками опасности в раннем возрасте. Эта интенсивность и многообразие страхов дают такой же сильный толчок для приведения в действие защитных механизмов. Все это ведет к навязчивому стремлению вычистить, собрать, сложить в порядке все, что ранее было испачкано, сломано или каким-либо иным способом испорчено, к навязчивому украшательству и починке сломанных вещей самыми различными способами, соответствующими разнообразию детских садистических фантазий и деталям, в них заключенным.

При анализе детской игры навязчивое хватание игрушек и отбрасывание может иметь очень различные смысловые выражения. Оно происходит вместе с тревогой и чувством вины в качестве реакции на ранее произошедшие акты разрушения или грабежа. Например, дети могут переносить все содержимое (или его часть) одной коробки в другую, очень аккуратно раскладывая там все перенесенное, стараясь ничего не повредить и выказывая при этом очевидную тревогу, а если они уже достаточно подросли, то и пересчитывая предметы. Эти предметы могут иметь самый разный характер, включая использованные спички (при этом часто ребенок «заморачивается» отскребыванием сгоревших остатков), обрезки бумаги, карандаши, игрушечные кубики, кусочки веревки и т. п. Эти предметы символизируют всевозможные вещи, которые ребенок извлек в свое время из тела матери — пенис отца, детей, куски стула, мочу, молоко и т. д. Ребенок может вести себя подобным же образом с блокнотами, пряча где-нибудь вырванные из них листы. Мы затем часто видим, что вследствие растущей тревожности ребенок не только кладет на место то, что он ранее символически извлек из тела матери, но и то, что оставит неудовлетворенным его навязчивое стремление отдать или скорее вернуть. В результате он вынужден непрестанно и разными способами дополнять то, что отдает, и при этом его основные садистические тенденции постоянно прорываются через его реактивные действия. Очень часто представления ребенка о том, что он что-то «возвращает», прерываются необходимостью пойти в туалет и испражниться.

М. Кляйн обратила внимание на то, что аспекты стадий развития, на которых начинают возникать конфликт, связанный с эдиповым комплексом, и сопровождающие его мастурбационные фантазии садистического толка, концентрируются вокруг совокупления между родителями, включают в себя садистическую агрессию против них, а поэтому становятся одними из самых глубоких причин чувства вины у ребенка. Именно чувство вины, возникающее на основе деструктивных импульсов, направленных на родителей, превращает для ребенка мастурбацию и даже любое поведение с сексуальным подтекстом в нечто грешное, безнравственное и запрещенное, а поэтому чувство вины — это результат детских деструктивных, а не либидинальных или кровосмесительных импульсов. Фаза, в которой начинает возникать конфликт, связанный с эдиповым комплексом, и сопровождающие его мастурбационные фантазии садистического толка, — это фаза нарциссизма — фаза, в которой субъект имеет, цитируя Фрейда, «высокую оценку [своих собственных] психических актов, являющуюся, с нашей точки зрения, чрезмерной оценкой». Эта фаза характеризуется ощущением всемогущества у ребенка в отношении функционирования его желудка и кишечника, откуда следует и вера во всемогущество своих мыслей. В результате этого ребенок чувствует вину за свои многочисленные агрессивные действия в отношении своих родителей, которые происходят в его воображении. Но это чрезмерное чувство вины, которое является следствием уверенности во всемогуществе своих экскрементов и мыслей, является одним из факторов, который заставляет невротиков и первобытных людей сохранять свое первоначальное чувство всемогущества или заново приходить к нему. Когда их чувство вины приводит к обсессивным действиям как способу защиты, они используют чувство всемогущества для целей компенсации, возмещения. Но это ощущение всемогущества теперь требуется поддерживать в компульсивном и преувеличенном виде, так как «возмещение» в той же мере, как и первоначальная деструкция, основано на этом «всемогуществе».

Хорошо известно, что между любопытством и садизмом существует тесная связь. Фрейд пишет: «…у нас часто складывается впечатление о том, что любопытство в действительности может занимать место садизма в механизме невроза навязчивых состояний». Из этого следует, что связь между ними формируется на очень ранней стадии развития эго, в момент, когда садизм достигает своей высшей точки. В это время любопытство у ребенка активируется появляющимся конфликтом, связанным с эдиповым комплексом, и — для начала — начинает служить орально-садистическим побуждениям.

Значение тревожных ситуаций в раннем возрасте в развитии ЭГО

В самом начале своего развития эго подвержено давлению, возникающему по причине ранних тревожных ситуаций. Будучи еще очень слабым, эго, с одной стороны, подвержено жестким требованиям ид, а с другой — открыто угрозам со стороны безжалостного супер-эго, а поэтому вынуждено использовать по максимуму все свои имеющиеся ресурсы для того, чтобы удовлетворить обе эти стороны. Описание Фрейдом эго как «несчастного существа, исполняющего три рода службы и вследствие этого страдающего от угроз со стороны трех опасностей» истинно в особой степени в применении к слабенькому и незрелому эго маленького ребенка, чья принципиальная задача — справиться с давлением страхов, под которым оно находится.

Фрейд распознал общую важную функцию детской игры: с ее помощью ребенок переводит свои переживания, которые он просто пассивно терпел, в активные действия, превращая неприятные моменты в приятные и благополучно завершая то, что изначально было неприятным. Психоанализ детей ранних возрастов показал, что в процессе своей игры ребенок не только преодолевает болезненную действительность, но, одновременно, использует ее для того, чтобы справиться со своими инстинктивными страхами и внутренними опасностями, проецируя их во внешний мир.

Усилие со стороны эго, направленное на смещение внутрипсихических процессов во внешний мир и на то, чтобы они протекали там своим естественным образом, кажется связанным с другой умственной функцией, которую Фрейд узрел в снах пациентов, страдавших травматическим неврозом. Смещение опасностей, инстинктивных и внутренних, во внешний мир позволяет ребенку не только лучше справляться с тревожностью, но и оказываться лучше подготовленным к встрече с ними. Перенос тревоги, вызванной внутрипсихическими причинами, во внешний мир (а он идет рука об руку с выталкиванием наружу деструктивного инстинкта), также повышает значимость объектов, поскольку в связи с ними (или их заменителями) активируются как деструктивные инстинктивные импульсы, так и позитивные и реактивные тенденции. Таким образом, объекты становятся для ребенка источником опасности, но, поскольку они выглядят доброжелательными, то они также становятся опорой для борьбы с тревожностью. Детский инстинкт к познанию, который, вместе с садистическими импульсами, направлен на то, что находится внутри тела матери, интенсифицируется страхом перед неконтролируемыми ребенком опасностями и действиями разрушительного характера, протекающими как внутри тела матери, так и внутри его собственного тела. С реальными внешними опасностями можно легче справляться, так как ребенок оказывается в состоянии узнать больше об их природе и проверить, будут ли достаточны те меры против них, которые он решил предпринять, достаточно успешными. Эта необходимость практической проверки является сильным побудительным мотивом для развития стремления к знаниям, как и многих других видов деятельности. Те из них, которые помогают ребенку защититься от опасностей, которые показывают несостоятельность его страхов и которые позволяют ему возмещать ущерб своим объектам, имеют своей целью — так же, как и ранние проявления игровых инстинктов — унять тревогу, связанную с опасностями, скрывающимися и внутри, и снаружи, являющимися как реальными, так и воображаемыми. Тем не менее в той мере, в какой предметом рассмотрения является маленький ребенок, эго никогда не сможет полностью достичь цели справиться с тревогой с помощью игр. В той мере, в какой тревожность остается, пусть в скрытом, латентном виде, она проявляет себя в качестве постоянной побудительной силы к игре. Но как только она становится открытой, она прерывает игру ребенка. Поэтому в игре маленьких детей мы можем увидеть, что их раннее эго только частично достигает цели преодоления тревожности.

Фрейд говорит, что те выражения тревожности у маленьких детей, которые мы можем распознать, могут быть сведены к одному — «к отсутствию любимого (желанного) лица; он прослеживает эту тревожность вплоть до стадии, на которой незрелая личность всецело зависит от своей матери. На некоторой более поздней стадии развития к этому добавляется страх и по поводу собственно объекта. Ребенок начинает бояться того, что его мать умрет вследствие его агрессивных действий, осуществляемых в его воображении, и, вдобавок, страшится того, что он останется один будучи беспомощен. Ребенку нужен реальный объект для того, чтобы побороться со своим страхом, связанным с внушающими ужас интроецированными объектами и со своим супер-эго. Более того, присутствие матери служит доказательством того, что она не мертва. По мере того, как развивается отношение ребенка к реальности, он все в большей степени использует свои объектные отношения, различные действия и сублимации в качестве помощи в своем противостоянии страху в отношении своего супер-эго и своих деструктивных инстинктов. Для маленького ребенка его супер-эго не идентично его объектам, но он постоянно старается сделать так, чтобы они стали взаимозаменяемыми. Так как ему важно уменьшить свой страх перед супер-эго, а также иметь возможность в лучшей мере соответствовать требованиям своих реальных объектов, которые не совпадают с воображаемыми командами его интроецированных объектов.

Таким образом, эго маленького ребенка отягощено конфликтом между супер-эго и ид, равно как и противоречивыми командами самого супер-эго, которое содержит различные образы, выявившиеся в процессе развития. В дополнение ко всему этому ребенку приходится справляться с различиями в требованиях со стороны супер-эго и его реальных объектов, в результате чего он постоянно колеблется между своими интроецированными и реальными объектами — то есть между миром своих фантазий и реальным миром. Когда с наступлением латентного периода развитие либидо и формирование супер-эго достигают своего завершения, эго уже достаточно сильно и может приступить к достижению цели корректировки действующих факторов друг под друга на более широкой основе. Усилившееся эго объединяется с супер-эго для достижения общей цели, которая прежде всего заключается в подчинении ид и его адаптации к требованиями реальных объектов и внешнего мира. В этот период своего развития эго-идеал ребенка — это послушный, «хороший» ребенок, который удовлетворяет требованиям учителей и родителей. С наступлением латентного периода ребенок лучше справляется со своими страхами и одновременно демонстрирует большую способность соответствовать требованиям действительности. Детские игры теряют свое воображаемое наполнение, их место постепенно занимает деятельность, связанная со школьной учебой. Концентрация на буквах алфавита, на арифметических цифрах и числах, на рисовании, которая поначалу носит игровой характер, в значительной степени заменяет возню с игрушками. То, как отдельные буквы сочетаются друг с другом, рвение ребенка в деле их правильного изображения в том, что касается их формы и порядка, стремление написать их так, чтобы они имели одинаковый размер, радость и восторг от того, что удалось достичь правильного написания в каждой такой детали, — все это основано на тех же самых внутренних предпосылках, как и вся предыдущая деятельность по построению домиков или по игре с куклами. Красивая и содержащаяся в порядке рабочая тетрадь имеет точно такое же символическое значение для девочки, как и свой дом — а именно, как здоровое и неповрежденное тело. Буквы и цифры символизируют для нее родителей, братьев и сестер, детей, гениталии, экскременты и являются орудиями для ее первичных агрессивных, а также и реактивных тенденций. Доказательство того, что ее страхи ничем не обоснованы, девочка теперь получает из успешно выполненного домашнего задания, работа над которым вытесняет игру с куклами или обустройство дома. Аналитическая работа с детьми латентного возраста показывает, что не только каждая деталь их домашних заданий, но и все их занятия ручной работой, рисованием и т. п. их воображение использует для «починки» своих собственных гениталий и всего тела, а также тела матери и всего, что находится внутри него, пениса отца, своих братьев и сестер и т. д. У мальчика письмо является выражением его маскулинных компонентов. Штрих пера и успех в деле правильного написания букв выражают активную роль в коитусе и являются доказательством наличия пениса и сексуальной потенции. Книжки и тетрадки символизируют гениталии или тело его матери или сестры. Такая стабилизация, происходящая в латентном периоде, которая основывается на адаптации к реальности и которая является следствием того, что эго приходит к согласию с супер-эго, однако, рушится в период, непосредственно предшествующий наступлению пубертата, а в еще большей мере — в собственно период пубертата. Растущее либидо приводит к усилению требований со стороны ид в то же время, как растет давление со стороны супер-эго. Эго оказывается под сильным давлением и сталкивается с необходимостью установления какого-то нового баланса, так как старый оказался нарушен, инстинктивные импульсы более не могут оставаться сдерживаемыми и ограничиваемыми прежними способами. Тревожность ребенка усиливается тем фактом, что теперь его инстинкты могут более легко прорываться в действительность и иметь более серьезные последствия, чем в раннем детстве. Поэтому эго, в согласии с супер-эго, ставит новую цель. От исходных объектов любви нужно отказаться. Мы наблюдаем, что подросток часто находится «в контрах» с окружающими и ищет себе новые объекты. С окончанием этого периода его эго и супер-эго оказываются способными «договориться друг с другом» по поводу постановки уже «взрослых» целей. По мере того как он успешно отделяет себя от своих первоначальных объектов, он достигает большей независимости от всех объектов вообще. Подобное изменение базируется на осознании новой реальности и происходит при помощи усилившегося эго. Фрейд говорит, что «момент наступления половой зрелости составляет решающий перелом в развитии невроза навязчивости», и более того, в это время «снова просыпаются агрессивные побуждения раннего детства, а с другой стороны, большая или меньшая часть новых либидинальных побуждений — в тяжелых случаях вся их совокупность — должна направиться по предуказанным регрессией путям и проявиться в виде агрессивных и разрушительных намерений. Вследствие этого преображения эротических влечений и сильных реактивных образований в эго борьба против сексуальности ведется далее под знаменем этических принципов». Выдвижение новых принципов и создание новых идеализированных образов отца, а также повышенные требования к самому себе — все это используется ребенком для достижения цели своего отдаления от своих исходных объектов. Делая это, он может снова вызвать в себе свою первоначальную позитивную привязанность к отцу и даже увеличить ее с меньшим риском столкновения с ним. Это соответствует расколу его образа отца. В своем агрессивном отношении к ненавидимому отцу мальчик успокаивает себя тем, что он уже ровня отцу, который не сможет его кастрировать. В своем отношении к обожаемому образу отца мальчик доказывает себе, что у него есть сильный и помогающий отец, с которым он может себя идентифицировать. Из всего этого он выносит большую веру в свои собственные конструктивные способности и сексуальную потенцию. Мальчик доказывает самому себе, что кастрация, которой он так боится, с ним не случилась и что он не импотентен. Эти достижения также удовлетворяют его реактивные тенденции и смягчают его чувство вины. Возможность смягчения тревожности и чувства вины, которая, как он открыл для себя в латентном возрасте, заключается в успешном завершении того или иного своего действия, когда оно становится эго-синтонным благодаря одобрению окружающих его людей.

А теперь перейдем к краткому рассмотрению тех способов, которыми преодолевают свою тревожность девочки в пубертате. В этом возрасте нормой является то, что у них остаются цели, характерные для латентного периода, а методы контроля и подавления тревожности, адекватные этой фазе, сохраняются дольше, чем у мальчиков. Во многих случаях у девочек в подростковом возрасте преобладает маскулинный характер преодоления тревожности. Девушка предъявляет к себе и другим повышенные требования. Ее отношение к тому, что она делает, в той мере, в какой маскулинные компоненты преимущественно не вовлечены, соответствует ее же отношению к собственному телу. Красивое тело или идеально выполненная работа дает растущей девушке те же самые доказательства, в которых она нуждалась, будучи совсем ребенком, — а именно что ее тело внутри себя никак не повреждено и разрушено, а дети не были из него извлечены. Важную роль в этой тревожащей ситуации для детей обоих полов, но для девочек в особенности, играет страх быть изгнанным из дома и остаться бездомным.

Влияние ранней тревожности на сексуальное развитие девочек

Тревожность девочек

Глубокий страх у девочек состоит в том, что их тело может быть разрушенным изнутри, а то, что находится внутри его, — похищенным. Как результат оральной фрустрации, которая возникает из-за действий матери, девочка отворачивается от нее и обращает внимание на пенис отца как на объект удовлетворения. Это стремление толкает ее на следующие важные шаги в своем развитии. У нее появляются фантазии о том, как ее мать вводит в себя пенис отца, отдавая ему свою грудь; эти фантазии формируют ядро ранних представлений о сексуальности, которые порождают чувства зависти и ненависти по поводу разочарования в обоих родителях. Это порождает формирование садистических фантазий на тему нападения на мать, ее уничтожения изнутри, лишения ее всего того, что внутри содержится. Из-за страха перед возмездием за это такие фантазии образуют основу, на которой у девочки произрастает глубокая тревога. Ее страхи по поводу своих гениталий особо сильны, частично потому, что ее собственные садистические импульсы концентрируются на гениталиях матери и на эротических удовольствиях, которые она (мать) получает через них, а также частично из-за того, что страх по поводу неспособности получать сексуальное удовлетворение самой служит, в свою очередь, причиной роста другого страха — возможности повреждения своих гениталий.

Развитие стадии эдипального конфликта

Желание девочки отобрать пенис отца у собственной матери и сделать его частью своего тела является фундаментальным фактором ее сексуальной жизни. Девочка хочет иметь пенис и ненавидит свою мать за то, что последняя не дает ей его. Когда девочка обращается к пенису отца как к объекту своего желания, силу этого стремления определяют несколько факторов. Требования ее орально-сосательных импульсов, усиленные отказом в доступе к материнской груди, рисуют в ее воображении картину пениса отца как органа, который, в отличие от груди, может доставить ей огромное и нескончаемое оральное удовлетворение.

Фантазии девочки по поводу уретральных силы и способностей пениса соединяются с ее оральными фантазиями вследствие того, что в ее воображении все телесные субстанции приравниваются друг к другу. Другой фактор, который служит для интенсификации ее стремлений в этом направлении, — это ее бессознательные сексуальные представления о том, что ее мать инкорпорировала в себя пенис отца, — с последующим возникновением зависти к матери. Но так как фантазии маленькой девочки о громадной мощи, огромном размере и силе пениса отца возникают из ее собственных орально-, уретрально- и анально-садистических импульсов, то она будет ему приписывать также и исключительно опасные свойства. Если в ней доминирующим является оральный садизм, то она будет принципиально относиться к пенису отца, находящемуся внутри матери, как к чему-то, что нужно ненавидеть, чему следует завидовать и что нужно уничтожить. Если это происходит, то взрослая женщина будет страдать серьезными нарушениями в своем развитии и у нее разовьется искаженное отношение к мужскому полу. Самые ранние образы отца — ядро отцовского супер-эго — представляют собой его пенис. Стремление интроецировать пенис отца, то есть свой эдипальный объект, и сохранять его внутри себя значительно сильнее у девочек, чем у мальчиков. Поскольку генитальная направленность, которая совпадает с оральными желаниями девочек, также носит восприимчивый характер, то в нормальных обстоятельствах эдиповы тенденции девочки находятся в гораздо большей степени под влиянием оральных импульсов, чем у мальчиков. Ее тревожность и чувство вины по отношению к матери еще более усложняют ее противоречивые чувства по отношению к пенису отца. Наличие в этот период садистических мастурбационных фантазий позволяет наделять родителей инструментами взаимного уничтожения, превращая их зубы, ногти, гениталии, экскременты и т. п. в опасное оружие, диких зверей и т. д., рисуя их, соответственно своим устремлениям, истязающими и уничтожающими друг друга в процессе соития. Сексуальный акт, который ее садистические фантазии и устремления превращают в крайне опасную ситуацию, является именно по этой самой причине наиболее действенным средством подавления тревожности — тем более что сопутствующее ему либидинальное удовлетворение доставляет ей наивысшее достижимое удовольствие и, таким образом, само по себе уменьшает ее страхи. Садистические фантазии оказываются связанными с тревожностью, а эта связь между ними порождает специфические тревожные ситуации.

Эти тревожные ситуации, возникшие на более ранних стадиях развития, становятся также связанными с генитальными действиями. Эффект от такого слияния заключается в том, что, с одной стороны, тревожность интенсифицирует либидинальные потребности, а с другой — либидинальное удовлетворение всех эрогенных зон используется в качестве средства для подавления тревожности. Чем выше тревожность у индивидуума, чем более невротичным он является, тем больше энергии его эго и его инстинктивных сил будет потрачено на усилия по преодолению тревожности. И либидинальное удовлетворение будет в первую очередь служить цели справиться с этой тревожностью. Нередко страх женщины перед интернализированным пенисом заставляет ее снова и снова проверять тревожащую ее ситуацию, результатом чего является ее положение, при котором она постоянно и навязчиво повторяет сексуальные акты со своим объектом или, как один из возможных вариантов того же самого, постоянно и навязчиво меняет свои объекты на другие. В других случаях тот же самый страх приведет к противоположному результату, и женщина станет фригидной.

Всемогущество экскрементов

В садистических фантазиях как мальчиков, так и девочек экскременты играют большую роль. Всемогущество функций мочевого пузыря и кишечника тесно связано с параноидальными механизмами. Эти механизмы наиболее эффективны в той фазе, в которой ребенок в своих садистических мастурбационных фантазиях тайными способами ликвидирует своих совокупляющихся родителей с помощью своих мочи, экскрементов и кишечных газов; эти первичные способы и пути агрессивного нападения вторично усиливаются из-за страха перед ответными атаками и используются в защитных целях. Так как деструктивные импульсы, имеющие в качестве цели тело матери, являются более сильными и устойчивыми у девочек, чем у мальчиков, у первых будут развиваться более сильные, скрытные и хитрые методы агрессии, основывающиеся на магической силе экскрементов и других отходов жизнедеятельности. В это же время мальчики сосредоточивают свою ненависть на пенисе отца, который, как они полагают, находится внутри тела матери, а также на его реальном пенисе, что в большей мере ведет их к связи с внешним миром и с тем, что ощутимо и видимо. Если у девочки преобладает вера в магическую силу своих экскрементов и мыслей, то именно с помощью этой силы она будет в своем воображении управлять и контролировать свои как интернализированные, так и реальные объекты.

Ранние отношения с матерью

На отношение девочки к интроецированному пенису сильно влияет ее же отношение к материнской груди. Желание девочки высосать и пожрать пенис напрямую проистекает из ее стремления сделать то же самое с материнской грудью, поэтому фрустрация, причиной которой является грудь, подготавливает почву для чувства, которое вызывается ее новым разочарованием, связанным с пенисом. Зависть и ненависть к матери не только влияют на садистические фантазии, направленные против полового члена, и усугубляют их, но и отношение к материнской груди также влияет на отношение к мужчинам вообще. Важность образа матери для девочки как «помогающей» фигуры и сила ее привязанности к матери очень велики, так как — в ее воображении — ее мать является обладательницей кормящей груди, отцовского пениса и детей, а поэтому имеет возможность удовлетворить все ее потребности.

Поэтому в ее воображении тело ее матери представляется некой «кладовой», в которой хранится все, что требуется для удовлетворения ее устремлений и для ослабления ее страхов. Именно эти фантазии ведут ее назад, к материнской груди, как к самому раннему источнику удовлетворения и как к наиболее чреватому последствиями объекту и являются ответственными за ее чрезвычайно сильную привязанность к матери. В более поздней стадии развития садистические фантазии девочки направлены на акт уничтожения ребенка [находящегося внутри материнского тела] в воображении приравнивается к полному разрушению того резервуара, из которого она черпает удовлетворение всех своих психических и физических потребностей. Этот страх, который имеет такое огромнейшее значение в психической жизни маленькой девочки, еще больше усиливает те узы, которые связывают ее со своей матерью. Это же порождает и побуждение к возмещению ранее нанесенного вреда и к возвращению своей матери всего того, что она отняла у нее, — побуждение, которое находит выражение в многочисленных сублимациях, специфичных именно для женщин.

Поэтому на этой стадии своего развития девочкой управляют навязчивые стремления как к тому, чтобы «забрать», так и к тому, чтобы «отдать», а именно навязчивость этого рода является основным необходимым условием возникновения невроза навязчивых состояний. Например, мы видим, что маленькая девочка рисует небольшие звездочки или крестики, которые означают фекалии и детей, или более старшая — выписывает буквы или цифры на листке бумаги, которые означают тела матери и ее собственное, при этом старательно избегает пробелов между ними. Или еще — они аккуратно складывают листочки бумаги в коробку до тех пор, пока она не заполнится. Очень часто они рисуют дом, который означает их мать, а затем — дерево перед этим домом, то есть пенис отца, и какие-то цветы, то есть детей. Еще более старшие девочки будут рисовать, или вышивать, или делать кукол, или кукольные платьица, или книжки, и т. п. И все эти вещи олицетворяют восстановленное тело матери (либо целое, либо каждую поврежденную часть по отдельности), пенис отца и детей внутри него либо собственно отца, братьев и сестер.

В своем воображении девочка владеет пенисом отца, экскрементами и детьми, а затем, из-за своего страха перед всем этим, который возникает в ее садистических фантазиях, теряет веру в свои хорошие качества.

Роль вагины в раннем детском сексуальном развитии

Тревога девочки сосредоточена вокруг того, что находится внутри ее тела, и это в значительной степени объясняет, как я думаю, почему роль, играемая вагиной на ранних этапах сексуальной организации, отходит на второй план на фоне той, которую играет клитор. Девочка, несмотря на преобладание в ней оральных и анальных тенденций, уподобляет вагину рту и анусу, то она, тем не менее, в своем бессознательном воспринимает ее как некую полость в своих гениталиях, предназначенную для принятия пениса отца — как это четко демонстрируется многими деталями ее фантазий. Маленькие девочки вполне осознают то, что у них в гениталиях есть отверстие. В некоторых случаях они сделали для себя такое открытие путем взаимного исследования в процессе игр сексуального характера с другими детьми, неважно, мальчиками или девочками. В других они просто сами открыли для себя наличие вагины. Тем не менее у них, несомненно, присутствует сильная склонность к отрицанию или подавлению этого знания — склонность, которая берет свои истоки в тревоге, которую они ощущают, в связи с этим органом и со всем другим, что находится внутри их тела. Существует множество доказательств того, что вагина начинает полноценно функционировать только после совершения полового акта. Из этого мы можем сделать вывод о том, что ее предшествующая подавленность частично поддерживалась тревожностью и что половой акт просто снял эту тревожность.

Скрытость психической функции вагины, усиливают зацикленность девочки на клиторе как на внешнем органе, который может быть подвергнут «тестированию» реальностью. Мастурбационное воздействие на клитор сопровождается фантазиями различного содержания, которое меняется исключительно быстро в соответствии с имеющими место на ранних стадиях развития девочки сильными колебаниями между различными позициями. Поначалу они по большей части носят прегенитальный характер; но как только желания ребенка инкорпорировать пенис отца оральным или генитальным способом становятся все сильнее, фантазии принимают генитальный и вагинальный характер (часто уже сопровождаемые вагинальными ощущениями) и, таким образом, впервые принимают женскую направленность. Так как маленькая девочка начинает идентифицировать себя со своим отцом очень скоро после того, как она идентифицировала себя с матерью, ее клитор быстро приобретает значение пениса в ее мастурбационных фантазиях.

Кастрационный комплекс

Идентификация с отцом, которую девочка так явно демонстрирует в фаллической фазе и которая несет в себе все признаки комплексов, связанных с завистью к пенису и с кастрацией является результатом многостадийного процесса. Девочка отождествляет себя со своей матерью, когда она отказывается от материнской груди как от объекта удовлетворения и обращается за этим к пенису отца. Но как только она начинает испытывать связанную с этим фрустрацию, она очень быстро переключается на идентификацию себя с отцом, который — в ее воображении — получает удовлетворение от груди и всего тела ее матери, то есть от тех основных источников удовлетворения, от которых ее саму так болезненно заставили отказаться. Чувства ненависти и зависти по отношению к матери, так же как и либидинальные устремления к ней, побуждают девочку к этой ранней идентификации себя со своим садистическим отцом, в которой энурез играет важную роль.

Дети, независимо от их пола, видят позитивный аспект того, что связано с мочой, в том, что она является эквивалентом грудного молока своей матери, так как они бессознательно приравнивают все телесные субстанции друг к другу. В садистической фазе у девочек возникает вера в магическую силу своих экскрементов, в то время как у мальчиков принципиальным орудием их садизма делается их пенис. Но у девочек, чувство всемогущества своей мочеиспускательной функции ведет к идентификации себя со своим садистическим отцом (хотя и в меньшей степени, чем это происходит у мальчиков), которому они придают особую уретрально-садистическую силу по причине наличия у него пениса. Поэтому писание в штаны очень скоро для детей обоих полов становится выражением маскулинной позиции, а в связи с ранней идентификацией девочки со своим садистическим отцом — также и средством уничтожения ее матери. В то же самое время она в своем воображении «присваивает себе» пенис отца, кастрируя его. В своих ранних мастурбационных фантазиях она поочередно идентифицировала себя с каждым из своих родителей. Женская позиция, ассоциирующаяся в интернализацией пениса отца, приводит к ее боязни «плохого» пениса отца, который она уже интернализировала. Но эта тревога ведет к усилению своей идентификации с отцом, так как для того, чтобы справиться с этим страхом, она активирует защитные механизмы идентификации себя с объектом своей тревоги. Обладание украденным у отца пенисом ведет к появлению ощущения всемогущества, которое усиливает ее веру в свои деструктивные магические способности, которые она может реализовать с помощью экскрементов. В этой позиции у девочки усиливаются садизм и ненависть по отношению к матери, которую она в своем воображении уничтожает с помощью отцовского пениса. Получается, во-первых, что, владея экстериоризированным пенисом, девочка хочет доказать себе, что она и в реальности обладает садистической властью над обоими родителями, без которой она не сможет справляться со своей тревожностью, а во-вторых, что этот пенис, как средство садистической власти над ее объектами, доказывает ей, что над интернализированным опасным пенисом и интроецированными объектами можно одержать верх. Она хочет обладать настоящим пенисом для того, чтобы иметь возможность возместить причиненный ущерб матери. Все «неправильное», что ребенок сделал в своих фантазиях — кражи, нанесение травм, уничтожение, должно быть компенсировано возвратом похищенного, приведением в порядок и восстановлением — одно за одним. Этот принцип также требует, чтобы те же самые садистические инструменты (то есть пенис, экскременты и т. д.), которые применялись для нанесения ущерба и разрушения, были бы превращены в «хорошие» вещи и использованы в качестве орудий добра. Какой бы вред «плохой» пенис и «плохая» моча не причинили, «хороший» пенис и «хорошая» моча должны все это исправить. Как отмечала Джоан Ривьер, желание девочки компенсировать своей матери то, что она лишила мать пениса отца, вносит важные дополнения в ее кастрационный комплекс и в ее зависть по отношению к пенису. Когда девочка оказывается вынуждена отказаться от своего соперничества с матерью по причине страха перед ней, ее желание успокоить мать и компенсировать то, что она сделала, ведет девочку к жажде обладания пенисом как средством, с помощью которого эту компенсацию можно осуществить. По мнению Джоан Ривьер, интенсивность садизма девочки и степень ее способности переживать и переносить тревогу являются факторами, которые помогут определиться: примет она гетеросексуальность или пойдет по гомосексуальному пути. Девочка, по выходе из фаллической фазы, проходит через еще одну фазу — постфаллическую, во время которой она делает свой выбор между тем, остается она на женской позиции или отказывается от нее.

Карен Хорни говорит о том, что неспособность девочки получить какие-либо достоверные знания о своей вагине или, в отличие от мальчиков, которые могут осматривать свои гениталии, подвергнуть ее проверке реальностью с целью понять, стала ли она (вагина) жертвой страшных последствий мастурбации, способствует росту генитальной тревожности и приводит к большей вероятности принятия девочкой маскулинной позиции. Карен Хорни проводит различие между вторичной завистью девочки к пенису, которая возникает в фаллической фазе, и ее первичной завистью к пенису, которая основана на некоторых прегенитальных катексисах, таких как скоптофилия или уретральный эротизм. Она считает, что вторичная зависть девочки к пенису используется для подавления ее женских устремлений. С исчезновением ее эдипова комплекса она всегда — хотя и с разной степенью — не только отказывается от своего отца как от сексуального объекта, но и в то же время удаляется от женской роли, регрессируя к первичной зависти к пенису. Эрнест Джонс предположил, что существует некая «орально-анальная» стадия, которая формирует основу гетеросексуальности у девочки на базе ее идентификации себя со своей матерью. В соответствии с этой концепцией, фаллическая фаза у нормальной девочки является только ослабленной формой идентификации с отцом и его пенисом, которую имеют гомосексуальные женщины, и носит преимущественно вторичный и защитный характер.

Реституция и сексуальность

Консолидация гетеросексуальности девочки зависит от того, находится ли эта позиция в соответствии с требованиями ее супер-эго. Состав и содержание садистических фантазий, величина реактивных тенденций, сила и структура эго девочки будут влиять на ее либидинальные зацикленности и определять, будет осуществляемое ею возмещение носить женский или мужской характер либо являться смесью их двух. Если садизм маленькой девочки концентрируется в ее фантазиях на нанесении повреждений телу матери, краже из него детей и отцовского пениса, то она может оказаться способной, когда у нее в полную силу разовьются реактивные тенденции, при выполнении определенных условий сохранить свою женскую позицию.

Если вера в собственное конструктивное всемогущество будет усиливать ее реактивные тенденции, то эго сможет поставить следующую цель, которая должна оказаться достигнутой ее возмещающими желаниями. Она заключается в том, что оба родителя должны быть восстановлены и оказаться снова объединенными в качестве друзей. Теперь уже ее отец в ее фантазиях возмещает матери нанесенный ущерб и удовлетворяет ее с помощью своего «исцеляющего» пениса. В это же время вагина матери, которая изначально в воображении представляется чем-то опасным, восстанавливает и излечивает пенис отца, который был ею травмирован. С помощью такого взгляда на вагину матери как на орган, который приносит здоровье и удовольствие, девочка оказывается не только способна вызвать в себе свое прежнее отношение к матери как к «хорошей», позволяющей ей сосать, но и думать о самой себе, идентифицируя себя с ней (матерью), как об исцеляющем и отдающем человеке, а также воспринимать пенис своего сексуального партнера как «хороший».

Внешние факторы

Из-за взаимодействия механизмов проекции и интроекции внешние факторы влияют на формирование супер-эго и на развитие объектных отношений и инстинктов ребенка. Они также способствуют определению того, что выйдет в результате из его сексуального развития.

Если, например, маленькая девочка не находит в своем отце отклика на свои запросы о любви и доброте, которые должны были бы подтверждать ее веру в «хороший» интернализированный пенис, а также уравновешивать ее веру в наличие внутри нее «плохого» пениса, то она будет зачастую укрепляться в своей мазохистской позиции и «садистический отец» может даже стать для нее решающим условием любви. Или его поведение по отношению к ней может усилить ее чувства ненависти и страха к его пенису, заставить ее отказаться от своей женственной роли или стать фригидной. Это еще в очень большой степени зависит от ее чувства вины перед своей матерью, а поэтому — от природы отношений между ее матерью и отцом. Другая вещь, играющая очень важную роль в развитии ребенка, — это присутствие в раннем детстве помимо отца и матери некоторого объекта, воспринимаемого как «помогающая фигура», который предлагает ему реальную поддержку в противостоянии его фантастическим страхам. Разделяя свою мать на «плохую, злую» и «хорошую, добрую» (точно так же разделяя и отца), ребенок привязывает ненависть, ощущаемую им к своему объекту (которая в конечном счете направлена против ид и супер-эго), к «плохой» части объекта или просто отворачивается от него, одновременно направляя свои восстанавливающие тенденции на своих «хороших» мать и отца, возмещая им ущерб, ранее нанесенный родительским образом в своих садистических фантазиях. Либидинальные влечения маленьких детей, усиливаемые их эдипальными ситуациями, вместе с тревогой, возникающей в результате (переживания их самых глубоких опасных ситуаций, подталкивают их к получению — через сексуальные действия с другими детьми — либидинального удовлетворения. Девочка рассматривает свою сексуальную привязанность к другому ребенку, который символизирует «хороший» объект, как полученное из реальной жизни опровержение своего страха своей же сексуальности и тому, что ее объект является чем-то деструктивным. Поэтому привязанность такого рода может предотвратить у нее развитие фригидности или других сексуальных расстройств в дальнейшей жизни. Если получается, что сексуальные отношения девочки с другим ребенком служат подтверждением ее глубоких страхов — либо по причине излишнего садизма ее партнера, либо потому, что осуществление сексуального акта вызывает в ней еще большую тревогу и чувство вины из-за ее собственного чрезмерного садизма, то ее вера во вредоносность своих интроецированных объектов и ее собственного ид станет только сильнее, ее супер-эго станет таким суровым, каким еще никогда не было, и, как результат, усугубятся и ее невроз, и все нарушения ее сексуального и характерологического развития.

Развитие в период пубертата

Психологические потрясения, через которые проходит ребенок в период полового созревания, во многом, как мы знаем, обусловлены усилением его инстинктивных импульсов, сопровождающих происходящие в нем соматические изменения. Появление у девочки менструаций еще в большей мере усиливает ее тревожность. Первое кровотечение приравнивается в бессознательном к своей кастрации и лишению возможности иметь детей, что — по этой причине — является двойным разочарованием. Менструация означает наказание за то, что девочка предавалась удовольствиям клиторальной мастурбации, а также, в дополнение ко всему, что она (менструация) регрессивным образом оживляет в девочке раннее детское представление о копуляции, согласно которому последняя почти всегда носит садистический характер и представляет собой нечто жестокое и кровавое. При менструации снова выходит на поверхность цепочка тревожных ситуаций, потому что:

1. Поскольку бессознательное приравнивает в воображении все телесные субстанции друг к другу, девочка идентифицирует менструальную кровь со своими опасными экскрементами. Поскольку до всего этого она уже приобрела привычку ассоциировать любое кровотечение с ранениями, то ее страх того, что эти опасные экскременты повредили-таки ее собственное тело, вроде как получает подтверждение действительностью.

2. Менструальное кровотечение увеличивает ее ужас по поводу того, что ее тело подвергнется агрессивной атаке. В этой связи действует целый ряд страхов:

(а) Ее страх нападения на нее со стороны матери и последующего своего уничтожения — с целью отчасти отомстить и отчасти вернуть себе и матери пенис отца и детей, которые девочка ранее забрала у нее.

(b) Ее страх нападения на мать и получения увечий со стороны отца — посредством его копуляции с ней (девочкой) садистическим образом либо за ее садистические мастурбационные фантазии о ее матери, либо потому, что он хочет вернуть себе пенис, который она ранее у него забрала. Ее представления о том, что, возвращая себе свой пенис таким насильственным образом, он повредит ее гениталии, лежат в основе более позднего ее убеждения в том, что ее клитор — это след от раны или шрам, оставшийся на том месте, где когда-то был ее пенис.

(с) Ее страх того, что ее находящиеся в теле внутренние органы подвергнутся атаке со стороны ее же интроецированных объектов и будут уничтожены — либо напрямую, либо как результат борьбы этих объектов между собой внутри ее тела. Ее фантазия о том, что она интроецировала своих жестоких родителей, находящихся в процессе садистического коитуса, и что они, уничтожая таким образом друг друга, подвергают опасности также находящееся внутри ее собственного тела, становится источником острой тревоги. Она воспринимает новые телесные ощущения, часто вызываемые в ней менструацией, которые усиливают ее тревожность, в качестве знаков того, что все ее страхи по поводу травм и повреждений, как и все ее ипохондрические опасения, сбылись.

3. Кровотечение, берущее начало откуда-то изнутри тела, убеждает ее в том, что находящиеся внутри нее дети были ранены или убиты. М. Кляйн считает, что страх остаться бездетными (то есть страх уничтожения находящихся внутри детей) с наступлением менструаций может усиливаться и не проходит до того момента, когда они рождают детей. Но во многих случаях менструации, увеличивая их страх по поводу рождения увечных или ненормальных детей, заставляет их — сознательно или неосознанно — полностью отказаться от беременности.

4. Менструации, подтверждая девушке тот факт, что у нее нет пениса, и ее веру в то, что ее клитор является следом от раны или шрамом, оставшимся на месте отрезанного пениса, затрудняют ей оставаться на маскулинной позиции.

5. Будучи признаком сексуальной зрелости, менструации активируют все те источники тревоги, которые связаны с ее представлениями о том, что сексуальное поведение имеет садистический характер. Менструации оказывают гораздо большее влияние на активацию источников тревоги и конфликтов у девочки, чем параллельные процессы развития у мальчика.

Отношение к своим детям

Фрейд утверждал, что желание девушки иметь детей сменяет ее стремление к обладанию пенисом. По мнению М. Кляйн желанию родить ребенка предшествует объектно-либидинальное стремление девушки к пенису своего отца, возникающее из ее оральной позиции. В некоторых случаях для нее главным будет приравнивание детей к фекалиям, в других — ребенка к пенису. В первом случае ее отношение к ребенку будет по большей части развиваться по нарциссической линии. Она характеризуется более независимым отношением к мужчине, тесной привязкой к своему собственному телу и к ощущению всемогущества своих экскрементов. Во втором — ее отношение к своему ребенку базируется в большей мере на ее отношении к собственному отцу или к его пенису. Хелена Дойч, обсуждая отношение беременной женщины к находящемуся внутри нее ребенку, выдвигает следующие положения. Женщина рассматривает своего (еще не рожденного) ребенка и как часть своего тела, и как объект, находящийся вне его, «в отношении, к которому она повторяет все позитивные и негативные моменты объектных отношений со своей матерью». В ее воображении ее отец превращается в ее ребенка в акте копуляции, «который в конечном счете означает для ее бессознательного оральное инкорпорирование своего отца», а он «сохраняет свою роль в последующей реальной или воображаемой беременности». После выполнения такого процесса интроекции ее ребенок становится «воплощением того эго-идеала, который она уже заранее разработала», и также представляет собой «телесное воплощение ее собственных идеалов, которых она не смогла достичь». Ее идентификация детей с фекалиями из-за ее нарциссической оценки последних становится основой аналогичной нарциссической оценки своего ребенка. И формирование ее реакции, направленной против ее первоначальной завышенной оценки своих экскрементов, пробуждает в ней чувство отвращения и заставляет ее хотеть исключить своего ребенка из отношений. Сделанное девочкой на самых ранних стадиях своего развития приравнивание пениса отца ребенку ведет ее к тому, чтобы придать находящемуся внутри нее ребенку значение отцовского супер-эго, так как его интернализованный пенис образует ядро этого супер-эго. Это приравнивание определяет не только ее амбивалентность к своему воображаемому, а в дальнейшей жизни, уже как матери, и к реальному ребенку, но и объем той тревоги, которая решающим образом влияет на ее отношения со своим ребенком. Из-за приравнивания фекалий детям ее фантазии о «плохих» фекалиях внутри себя ведут к дальнейшим фантазиям о том, что внутри нее находятся также и «плохой» ребенок, который эквивалентен «уродливому» и ненормальному ребенку. Ференци описал те изменения, которые происходят с интересом детей к фекалиям на разных стадиях их развития, и пришел к выводу о том, что детские копрофилические тенденции в раннем возрасте частично сублимируются в удовольствие от блестящих вещей. Одним из элементов этого процесса сублимации является детский страх «плохих» и опасных «какашек». А отсюда — прямой путь сублимации через тему «красоты». Очень сильная потребность женщины иметь красивое тело, уютный дом, вообще, тяга к красоте основываются на их стремлении к красоте внутри собственного тела, где находятся «хорошие» и милые объекты и безобидные фекалии. Другая линия сублимации, берущая начало в страхах «плохих» и «опасных» фекалий, ведет к представлению о «хороших», целительных продуктах (хотя «красивый» и «хороший» часто приравниваются у маленького ребенка друг к другу) и, таким образом, служит для усиления материнских чувств и желания отдавать, вытекающих из женской позиции. Если она охвачена страхом «плохого» интернализованного пениса и опасных экскрементов, то в дальнейшей жизни в ее отношении к своим реальным детям очень часто будет преобладать тревога. Кроме этого, когда ее не удовлетворяют ее отношения со своим сексуальным партнером, она постарается установить такую связь со своим ребенком, которая даст ей удовлетворение и психологическую поддержку. В такого рода случаях, когда сексуальный акт сам по себе приобретает слишком сильное значение тревожащей ситуации, а ее сексуальный объект становится объектом ее страхов, то именно ее ребенок сосредоточивает на себе все качества «хорошего» и «помогающего» пениса. Страх женщины перед «плохим» пенисом может усилить ее садизм. Женщины, отношение которых к своим мужьям отличается сильным садизмом, обычно смотрят на своих детей как на врагов.

Развитие эго

Фрейд показал, что некоторые различия в формировании супер-эго у девочек и мальчиков связаны с анатомическими различиями между людьми разных полов. Первичное ощущение всемогущества у мальчика связано с его пенисом, который на бессознательном уровне также является выразителем действий и сублимаций, исходящих из маскулинного компонента. У девочки же, у которой пениса нет, чувство всемогущества более глубоко и широко ассоциируется интроецированным пенисом отца, чем в случаях с мальчиками. Представление о том, что супер-эго у женщин играет более значительную роль, чем у мужчин, на первый взгляд противоречит тому наблюдению, что женщины часто более зависимы от своих объектов, более подвержены влиянию внешнего мира, более изменчивы в своих моральных стандартах, чем мужчины, и, таким образом, по-видимому, в меньшей степени зависят от требований супер-эго. По мнению М. Кляйн, большая зависимость от объектов (и связанная с этим большая значимость потери любви) и большая действенность супер-эго находятся в тесной связи друг с другом. Обе эти характеристики имеют общие корни в имеющейся у женщин большей склонности интроецировать свои объекты и так «настроить» их внутри себя, чтобы они там сформировали более мощное супер-эго. Более того, эта склонность усиливается их большей зависимостью от своего супер-эго и их более сильным страхом перед ним. Самая глубокая тревога девочки, заключающаяся в том, что ее интернализированные объекты уже нанесли ущерб тому, что находится внутри нее, причем этот ущерб она даже не может оценить, побуждает ее, как я уже показывала, снова и снова пересматривать содержание тревоги через отношения с реальными объектами и приводит, таким образом, к вторичному усилению в ней интроекционных тенденций. И опять же, кажется, что у нее механизмы проекции сильнее, чем у мужчины, что соответствует более сильному ощущению всемогущества ее экскрементов и мыслей, а это — еще один фактор, подталкивающий ее к установлению более тесных отношений с внешним миром и с объектами, существующими в нем, частично — с целью своего магического контроля над ними. Тот факт, что у женщины процессы проекции и интроекции носят более сильный характер, чем у мужчины, не только влияет на характер ее объектных отношений, но и имеет важное значение для развития ее эго. Формирование супер-эго по образу матери у девочки осложняется тем, что ее идентификация себя с матерью на основе анатомического сходства затруднена (по сравнению с аналогичной ситуацией идентификации мальчика со своим отцом) тем, что внутренние органы, выполняющие женские сексуальные функции, — как матери, так и ее самой, и факт обладания [внутри себя] детьми не предполагают возможность какого-либо исследования или какой-либо проверки действительностью. Это препятствие увеличивает силу ее ужасающего образа матери — то есть продукта ее собственных воображаемых садистических атак на свою мать, которая угрожает всему тому, что находится внутри нее (девочки) тела, и призывает ее к ответу за похищение у матери детей, стула и отцовского пениса. Те способы агрессии, основанные на всемогуществе ее экскрементов и мыслей, которые девочка использует против своей матери, влияют на развитие ее эго не только напрямую, но также и непрямым образом. Процесс развития женского эго можно описать таким образом: ее супер-эго возносится до невероятных высот, а ее эго подчиняется этому раздутому, восхищающему супер-эго. Однако при стремлении удовлетворить это экзальтированное супер-эго эго подталкивается к приложению всевозможных усилий, что ведет к росту и обогащению самого эго. Таким образом, тогда как у мужчин именно эго, а вместе с ним и отношение к реальности, в основном играют ведущую роль, а поэтому они по всей своей природе более объективны и рассудительны, в женщине бессознательное является доминирующей силой. В ее случае не меньше, чем в его, уровень ее достижений будет зависеть от качества ее эго, но они (достижения) носят свой особый, специфически женский характер, отличаются интуитивностью и субъективностью из-за того, что ее эго подчинено любимому внутреннему духовному образу. Они представляют собой рождение духовного ребенка, зачатого его отцом, и это духовное порождение относится на счет ее супер-эго. Развитие, происходящее именно по женскому типу, что выражается совершенно отчетливо, также имеет много черт, основанных на маскулинном компоненте, но, похоже, что именно преобладающая женская вера во всемогущество инкорпорированного отцовского пениса и растущего внутри нее ребенка делает женщину способной к достижениям специфически женского рода. В процессе своего развития женщина интроецирует свои эдиповы объекты в большей степени, чем мужчина, что ведет к более полному развитию эго, хотя при этом следует учитывать два ограничивающих фактора — бессознательное в более значительной мере владеет ее личностью, а это примерно аналогично тому, что имеет место и у ребенка, и она опирается на мощное супер-эго отчасти для того, чтобы контролировать или превзойти его. Если девочка зациклена на воображаемом обладании пенисом как маскулинным атрибутом, то развитие ее эго будет существенно другим. Более того, у таких девочек эго в большей степени берет на себя ведущую роль, а поэтому их достижения становятся преимущественно выражением мужской потенции.

Влияние ситуаций ранней тревожности на сексуальное развитие мальчиков

Фаза женственности

В этой фазе у мальчика имеется орально-сосательная зацикленность на пенисе его отца — точно так же, как и у девочки. Эта зацикленность является основой для возникновения в нем истинной гомосексуальности. Каждый мальчик переходит от орально-сосательной зацикленности на материнской груди к орально-сосательной же зацикленности на пенисе отца. И именно это формирует основу для гомосексуальности. В воображении мальчика его мать инкорпорирует в себя пенис отца, точнее, целое множество пенисов. Бок о бок с отношениями со своим реальным отцом, или, точнее, с пенисом своего отца, он развивает свою фантазийную связь с пенисом отца, находящимся внутри тела матери. Так как его оральные устремления, направленные на пенис отца, являются одним из мотивов для его атаки на тело матери — он ведь хочет силой овладеть тем пенисом, который, как ему представляется, находится внутри тела матери, а также, осуществляя это желание, нанести ей повреждения, то эта атака также означает, среди прочего, и его раннюю враждебность к ней, таким образом формируя основы для возникновения у мальчика комплекса женственности. Насильственный захват пениса своего отца, экскрементов и детей из тела матери вызывает у мальчика появление сильного страха возмездия. Кроме того, то, что он разрушил тело своей матери в дополнение к похищению, становится источником глубочайшего страха перед ней. И чем более садистический характер носит это воображаемое разрушение ее тела, тем сильнее у него будет страх своей матери как соперницы.

Ранние стадии эдипова конфликта

Генитальные импульсы мальчика, которые хотя поначалу и оказываются скрыты за его прегенитальными позывами и служат целям последних, тем не менее существенно влияют на ход его садистической фазы и побуждают его воспринимать тело и гениталии матери как сексуальный объект. Поэтому он хочет быть единственным обладателем матери в оральном, анальном и генитальном смыслах, напасть на пенис своего отца, находящийся внутри нее, используя все доступные ему садистические средства. Его оральная позиция также порождает большую ненависть к пенису отца вследствие той фрустрации, причиной которой был его отец. Обычно его деструктивные импульсы, направленные на пенис отца, значительно сильнее, чем у девочки, так как его желание своей матери как сексуального объекта заставляет его в большей степени концентрировать свою ненависть на нем. В случае с мальчиком, в отличии от девочки, только в течение некоторого периода на той ранней стадии, когда превалирует его агрессия по отношению к телу матери, его мать является фактическим объектом разрушения. Очень скоро предположительно находящийся в теле матери пенис отца во все большей мере переключает на себя ту агрессию, которая первоначально была направлена на мать.

Ранние ситуации тревожности

Кроме тех страхов, которые вследствие враждебности к своей матери — испытывает мальчик, его страх также к опасному интернализированному пенису отца препятствует сохранению его женственной позиции. Именно этот страх, вместе с растущей силой его генитальных импульсов, в частности приводит его к отказу от идентификации себя со своей матерью и к укреплению его гетеросексуальной позиции. Для конечного результата развития мальчика очень важно, преобладает ли в его психической жизни в раннем возрасте страх перед своими родителями, объединенными в процессе копуляции и образующими неразделимое, враждебное по отношению к ребенку единое целое. Тревожность этого рода затрудняет для него занятие какой-либо позиции и ставит его в опасные ситуации, которые являются глубочайшими причинами сексуальной импотенции. Эти особые опасные ситуации вытекают из страха мальчика быть кастрированным пенисом отца, находящимся в теле матери, — то есть быть кастрированным его слившимися воедино «плохими» родителями, а также очень часто проявляющимся страхом того, что его собственный пенис невозможно будет обратно извлечь и он так и останется внутри тела матери. Ситуации тревожности, возникающие у детей обоих полов в результате садистической агрессии, направленной на тело матери, распадаются на две категории. В первой из них тело матери становится средоточием разных опасностей, что и порождает всевозможные ужасы. Во второй — в нечто подобное превращается тело самого ребенка путем интроекции его опасных объектов, в особенности объединенных коитусом родителей, поэтому он начинает бояться опасностей и угроз, исходящих изнутри собственного тела.

Садистическое всемогущество пениса

У ребенка мужского пола всемогущество экскрементов и мыслей суммируется и включается во всемогущество пениса, и, особенно в том, что касается экскрементов, частично замещается им. В своем воображении он наделяет свой пенис разрушительной силой и уподобляет его прожорливым зверям-убийцам, огнестрельному оружию и т. п. Его вера в то, что его моча является опасной субстанцией, и уподобление им своих ядовитых и взрывоопасных экскрементов своему пенису приводит к представлению последнего в качестве органа исполнения его садистических фантазий. Более того, некоторые психологические процессы демонстрируют, что его пенис и в действительности может менять свой внешний вид, что воспринимается как доказательство его всемогущества. Таким образом, его пенис и его чувство всемогущества становятся связанными друг с другом, что оказывается фундаментально важно для всей деятельности мужчины и контроля им своей тревожности. Поскольку то, что находится внутри тела матери, замещает для ребенка грудь в качестве его объекта, вскоре приобретает значение места, в котором сосредоточено множество объектов (первоначально представленных пенисом и экскрементами). Вследствие этого фантазии мальчика об овладении телом своей матери через коитус с ней формируют основу для его попыток завоевания внешнего мира и маскулинным способом справиться с тревожностью. Как в сексуальном акте, так и в сублимациях он смещает свои опасные ситуации во внешний мир и преодолевает их с помощью всемогущества своего собственного пениса. Такая концентрация садистического всемогущества в пенисе имеет фундаментальное значение для маскулинной позиции мальчика. Если у него есть сильная первичная вера во всемогущество собственного пениса, то он может направить ее против всемогущества пениса своего отца и принять бой с этим ужасающим и восхищающим органом.

Стимулы к сексуальной активности

Ненависть мальчика к пенису его отца и тревожность, возникающая из вышеупомянутых источников, побуждают его добиваться овладения своей матерью генитальным путем — импульса, который усиливает либидинальное желание коитуса с ней. Более того, по мере того как он постепенно преодолевает направленный на нее собственный садизм, он во все большей степени рассматривает находящийся внутри нее пенис отца как источник опасности не только для своего пениса, но и для ее тела. По этой причине он чувствует, что должен уничтожить пенис отца внутри нее. Другой фактор, который действует в качестве побуждающей к коитусу с ней силы (и который у девочек усиливает гомосексуальную позицию), — это его любознательность, усиленная тревожностью. Эта любознательность возникает одновременно с деструктивными тенденциями и очень подчиняется необходимости справляться с тревогой. С помощью проникающего пениса, который служит органом исследования, а точнее, который приравнивается глазу, уху или какой-то комбинации их двоих, он хочет узнать, какого рода разрушения внутри его матери были произведены его собственным пенисом и экскрементами, пенисом отца, а также каким опасностям его (мальчика) пенис подвергается там (внутри тела матери).

«Женщина с пенисом»

Вера ребенка в то, что тело его матери содержит в себе пенис его же отца, ведет к идее о «женщине с пенисом». Сексуальное представление о том, что мать сама по себе имеет какой-то женский пенис, как я думаю, является результатом модификации (путем смещения) более глубоко сидящих страха ее тела как вместилища многочисленных опасных пенисов и страха его двух родителей, предающихся несущей в себе опасность копуляции. «Женщина с пенисом» всегда означает женщину с отцовским пенисом.

Более поздние стадии эдипова конфликта

Если наряду с образом родителей, воспринимаемых как единое целое, существуют достаточно отчетливо выраженные образы каждого родителя по отдельности, в особенности «хорошей» матери (то есть груди), то развивающиеся у мальчика объектные отношения и его адаптация реальности приводят к тому, что фантазии об отцовском пенисе, находящемся в теле матери, теряют свою силу, а его ненависть, будучи в любом случае уже несколько ослабленной, оказывается в большей мере направленной на реальный объект. Мать становится преимущественно объектом его либидинальных импульсов, в то время как его ненависть и тревога по большей части становятся направлены на его реального отца. Это будет означать переход в фазу, в которой его эдиповы тенденции и страх своей кастрации реальным отцом становятся очень отчетливыми. Но в своих самых глубоких слоях психики он всегда ожидает своей кастрации посредством пениса «плохого» отца, принадлежащего его матери. Но пока его ранние тревоги не слишком сильны и, прежде всего, до тех пор, пока его мать в достаточной степени является «хорошей» матерью, ее тело будет желанным, хотя и таким, которое может быть завоевано только с большим или меньшим риском для него самого — в соответствии с величиной его тревог. Эта борьба с отцом внутри тела матери связана с садистическими побуждениями, которые обычно сопровождают овладевание женщиной через ее гениталии. Таким образом, одновременно с тем, что мать для него становится объектом постоянной тревоги, потому что — в воображении — пенис отца изначально был помещен внутрь ее тела (хотя степень этого может сильно различаться у каждого конкретного человека), данный момент также значительно усиливает сексуальную привлекательность женщин для мужчин, так как является стимулом для него в преодолении собственной тревожности. Эти фантазии в отношении собственной матери уже имеют место быть, когда садизм в нем еще преобладает и принимает вид желания. – уничтожения «плохого» пениса отца внутри нее. Их первоочередный и главнейший объект — его мать, и чем в большей степени она в его глазах представляется «хорошим» объектом, тем сильнее эти его фантазии привязываются к ее образу.

«Восстановительные» тенденции и сексуальное поведение

На ранних стадиях развития ребенка сексуальный акт, в дополнение к своим либидинальным целям, служит для разрушения или повреждения объекта (хотя позитивные устремления уже проявляют себя, пусть где-то на заднем плане). На более поздних стадиях помимо либидинального удовлетворения сексуальный акт также направлен на восстановление израненного тела матери, а через это — на борьбу с тревожностью и чувством вины. Во время преобладания генитальной стадии мальчик приписывает своему пенису в процессе копуляции функцию не только доставления женщине удовольствия, но также и восстановления всех повреждений, которые он и пенис отца нанесли ей. Если в течение своего периода садистического всемогущества мальчик в своем воображении использовал свой пенис для садистских целей, таких как затопление, отравление или сжигание чего-то с помощью мочи, он будет — в период «восстановления» — представлять его огнетушителем, щеткой для чистки или аптечкой, наполненной лекарствами. В результате его страх перед своим «плохим» супер-эго, имеющим свое начало в его отце, становится меньше и он может ослабить свою идентификацию со своим «плохим» отцом в отношениях со своими реальными объектами (идентификацию, которая частично основана на его отождествлении себя с объектом своей тревоги), и одновременно становится возможным усиление идентификации себя с «хорошим» отцом. Его вера в «хороший» пенис своего отца увеличивает сексуальное влечение, которое он чувствует к женщинам, так как в его фантазиях они будут содержать в себе объекты, не являющиеся такими уж опасными, и объекты, которые — если отталкиваться от гомосексуальной позиции, при которой «хороший» пенис является объектом любви, — и в самом деле желанны.

Важность женственной фазы для гетеросексуальности

Результат развития мальчика существенно зависит от благоприятного течения его ранней фазы женственности. Мальчики часто компенсируют чувства ненависти, страха, зависти и неполноценности, которые берут начало в их женской фазе, путем усиления своей гордости за факт обладания пенисом и что эта гордость переносится также на свои достижения в интеллектуальной деятельности. Чрезмерная тревожность, которую мальчик ощущает по причине своей садистической агрессии, направленной на тело матери, становится источником тяжелых нарушений в его отношении к противоположному полу. Мужчина — из-за своих ориентированных на внешний мир психосексуальных потребностей и из-за своих методов противодействия тревожности — имеет тенденцию к частой смене своих объектов любви (однако его стремление удерживать их в той мере, в которой они представляют собой для него его «хорошую» мать, противоречит этой тенденции). Если же ему — несмотря на эти сложности — все-таки удается прочувствовать психологические потребности женщины и «настроиться» на них, то это происходит во многом благодаря его ранней идентификации со своей матерью. В дополнение желание иметь детей от отца, которое возникает в ранней фазе, заставляет его считать женщину своим ребенком. По отношению к ней он выступает в роли «доброй» и «дающей» матери. Когда остается беспокойство о своем собственном теле, точнее, о том, что находится внутри него, то это оказывается одним из самых глубоких корней нарушений потенции у мужчин. Дом, город, которые мальчик так хочет заново выстроить в процессе своей игры, означает обновленное и невредимое тело не только его матери, но и его самого.

Вторичное укрепление гордости пенисом

Тревожность, проистекающая из тех ситуаций, которые мальчик чувствовал, несли в себе для него опасность и в которые он попадал в раннем возрасте, — его беспокойство по поводу нападений на себя изнутри и на все части его тела, которое включает в себя все страхи, производные из женственной позиции, смещается на пенис как на некий внешний орган, где с ней возможно более успешно справляться. Усиливающаяся гордость за свой пенис, которую ощущает мальчик, и все, что с этим связано, может рассматриваться как метод противостояния этим страхам и разочарованиям, которые особенно явно происходят именно из женственной позиции. Его пенис сначала становится для мальчика орудием садистического, а затем конструктивного всемогущества, то усиливается его значение как средства управления тревожностью. В то же самое время внутренняя часть тела, различные образы и фекалии — то есть то, что невидимо и неизвестно, — приравниваются к бессознательному. Если ослабшие страхи мальчика перед своим «плохим» супер-эго и перед «плохим» содержимым своего тела могут позволять ему лучше идентифицировать себя со своими «хорошими» объектами, а значит, и давать возможность эго становиться более богатым. Как только его уверенность в конструктивном всемогуществе своего пениса окончательно окрепла, его вера в силу находящегося в нем «хорошего» пениса отца формирует базис для вторичной веры в свое всемогущество, которая поддерживает и усиливает развитие в направлении, уже проложенном для него его собственным пенисом. Развитие вперед происходит параллельно с растущим доминированием его генитальной стадии и характеризует более поздние стадии его эдипова конфликта.